Первые полтора дня они ехали по фанасиотской территории. Крестьяне на полях махали им руками и выкрикивали лозунги. Через некоторое время всадники стали реже откликаться: напомнили о себе мышцы, которым не приходилось напрягаться с осени. Фостия уже несколько лет так не ломало после пребывания в седле.

Проехав еще день, они оказались в местах, где крестьяне вместо приветствий разбегались, едва завидев фанасиотов. Это породило спор среди компаньонов Фостия: одни предлагали рассеяться и перебить крестьян, а их хижины спалить, другие настаивали, что надо ехать дальше. В конце концов Фемистий склонился на сторону второй группы:

— Возле Аптоса есть монастырь, по которому я хочу ударить, — заявил он, и пока мы его не разгромим, я не желаю тратить время на всякую мелочь. Крестьян мы сможем прихлопнуть и на обратном пути.

Представив себе большую и лакомую цель, бандиты перестали спорить. В любом случае, чтобы возражать Фемистию, нужно было иметь немалую смелость.

Они подъехали к монастырю незадолго до заката. Несколько монахов еще работали в поле. Завывая, как демоны, фанасиоты бросились на них. Взметнулись сабли, опустились и вновь взметнулись уже обагренными. Вместо молитв Фосу в краснеющее небо вознеслись вопли.

— Сожжем монастырь! — крикнул Фемистий. — Даже у монахов до хрена добра. Зачем им столько?

Пришпорив лошадь, он направил ее к воротам монастыря и оказался во дворе быстрее, чем ошеломленные монахи успели их захлопнуть. Его сабля отпугнула кинувшегося было к воротам монаха, и секунду спустя к Фемистию присоединилось несколько других его волков.

Некоторые бандиты везли с собой тлеющие фитили. Быстро вспыхнули пропитанные маслом факелы. Сиагрий сунул один из них в руку Фостия.

— Держи, — прорычал он. — Сделай что-нибудь стоящее. — «А иначе будет плохо», — об этом говорили глаза Сиагрия и то, как он держал саблю.

Фостий бросил факел в стену, надеясь, что он погаснет, но он подкатился к деревянной стене. Пламя затрещало, занялось и начало расползаться. Сиагрий хлопнул его по спине, словно посвящая в братство поджигателей и бандитов.

Содрогнувшись, Фостий понял, что это действительно так.

Что-то неразборчиво крича, на него бросился монах с дубиной. Фостию хотелось сказать бритоголовому святому человеку, что произошла чудовищная ошибка, что он не хотел оказаться здесь и причинять какой-либо вред монастырю.

Но монаха это совершенно не волновало. Ему хотелось лишь одного — убить ближайшего к нему бандита, каковым оказался Фостий.

Он отбил первый яростный удар монаха, затем второй.

— Да руби же его, клянусь благим богом! — с отвращением рявкнул Сиагрий. — Ты что думаешь, он устанет и сам уйдет?

Третий удар ему не удалось отбить полностью. Дубина скользнула по его голени, и Фостий прикусил губу от боли. Он осознал со все нарастающим отчаянием, что ему не удастся просто держать монаха на расстоянии, потому что тому хочется лишь одного — убить его.

Монах замахнулся снова. Фостий рубанул и ощутил, как сабля рассекла плоть.

За его спиной радостно взревел Сиагрий. Фостий охотно убил бы бандита уже за то, что тот поставил его в ситуацию, когда ему пришлось или убить монаха, или позволить тому искалечить или убить его самого.

Остальных бандитов подобные тонкости не волновали. Некоторые спешились, чтобы было удобнее мучить схваченных монахов. Под сводами, где прежде звучали гимны Фосу, теперь разносились вопли. Наблюдая фанасиотов за работой — или, вернее, за развлечением? — Фостий почувствовал, что его мутит.