Воцарилась тишина. Даже князья нахмурились, не ожидая такой резкости от молодого маркграфа.

Князь Голицын нарушил паузу:

— Что ж, давайте к делу. Я готов инвестировать двести тысяч рублей. Это справедливо, учитывая мои возможности и заинтересованность в проекте.

«Вот и ключевой момент, — подумал я. — Сейчас будет взрыв.»

Я встал, чтобы моя фигура была видна всем на экранах:

— Ваша Светлость, ценю вашу щедрость. Но устанавливаю жёсткое правило — максимум двадцать процентов выпуска на одного инвестора. То есть сто тысяч рублей. Без исключений.

Лицо Голицына окаменело:

— Вы ограничиваете мои инвестиции?

— Я обеспечиваю баланс, — твёрдо ответил я. — Угрюм не станет филиалом чьих-либо интересов. Ни Москвы, ни Сергиева Посада, ни кого-либо ещё.

— Это неразумно… — начал князь.

— Это окончательно, — отрезал я. — Господа, позвольте напомнить цель нашего проекта. Угрюм — не просто источник прибыли. Это форпост цивилизации в землях, где другие видят только смерть. Это дом для сотен людей, а скоро и тысяч, которым больше некуда идти.

Мой голос стал жёстче:

— Я ограничиваю ваши доли не из прихоти. Я защищаю независимость Угрюма. Потому что только независимый Угрюм сможет выполнить свою миссию — стать щитом Пограничья и, в конечном счёте, мечом против Бездушных. Двадцать процентов достаточно для хорошей прибыли, но недостаточно для диктата. Кто не согласен — может не участвовать.

Долгое молчание. Князь Голицын первым нарушил тишину:

— Дерзко, маркграф. Очень дерзко. Но… пожалуй, в этом есть смысл. Сто тысяч — пусть будет сто тысяч.

Будто плотину прорвало. Инвесторы заговорили все разом, обсуждая доли, спорили, торговались. Но уже в рамках установленных правил.

— Сто тысяч, — твёрдо заявил князь Голицын, смирившись с ограничением.

— Столько же, — кивнул Оболенский, не желая уступать московскому правителю.

Мерзляков долго торговался, выбивая каждую тысячу:

— Восемьдесят тысяч — мой максимум. Больше правление не одобрит.

— Шестьдесят, — отрезал Воротынцев. — «Перун» не кидает деньги на ветер.

Горчаков взял пятьдесят — половину от прошлого максимума. Дядя Аркадий увеличил долю до сорока. Добромыслов остановился на тридцати. Белозёров смог выкроить только двадцать — дела после скандала с женой шли неважно.

— Двадцать тысяч, — тихо, но твёрдо произнесла Ярослава. — Это всё, что я могу себе позволить.

«Личные сбережения, — понял я. — Для неё это серьёзные деньги».

Но отговаривать не стал. Хотя бы потому, что сам верил в Угрюм абсолютно.

К концу беседы все пятьсот тысяч были распределены. Старые инвесторы увеличили свои доли, новые получили желаемое.

— Что ж, господа, — подвёл итог Артём. — Документы будут подготовлены в течение трёх дней. Благодарю за участие.

Экраны погасли один за другим. Стремянников пожал мне руку:

— Знаете, — задумчиво произнёс финансист, — я видел много переговоров. Но чтобы молодой маркграф спорил сразу с двумя князьями. Это войдёт в историю.

— История пишется не словами, а делами, — ответил я, поднимаясь. — Теперь нужно оправдать доверие. Все эти люди поверили не в цифры на бумаге. Они поверили в идею.

— И в человека, который её воплощает, — добавил собеседник.

* * *

Я стоял у окна конференц-зала, глядя на вечерние огни Сергиева Посада.