Мы отбивались. Пулемёты работали без остановки, стволы раскалялись докрасна. Маги швыряли заклинания, пока не падали от истощения. Солдаты стреляли, пока не заканчивались патроны, а потом брались за топоры.

К рассвету атака захлебнулась. Поле перед нашими позициями было усеяно телами — тысячи и тысячи тварей.

Но и мы потеряли людей. Тридцать два убитых, больше семидесяти раненых. И это за одну ночь. Если бы я с геомантами заранее не подготовил позиции для обороны, ожидая контратаки, потери были бы в десять раз больше.

Второй день начался так же — артобстрелом. К полудню от иллюзии «живого города» остались жалкие клочья. Сквозь них проступал истинный облик Гаврилова Посада — почерневшие руины, заваленные обломками улицы, обугленные остовы зданий.

А потом из ворот вышел человек.

Точнее — то, что когда-то было человеком. Высокая фигура Стриги в истлевшем камзоле, с бледным, как пергамент, лицом и пустыми тёмными провалами на месте глаз. Он шёл медленно, не обращая внимания на разрывы снарядов вокруг.

Я приказал прекратить огонь.

Посланник остановился в пятидесяти шагах от наших позиций. Его голос был сухим, как шелест мёртвых листьев.

— Его Светлость князь Бранимир Святославович, государь Гаврилова Посада, желает знать: чего хочет предводитель этого войска, чтобы прекратить разрушение?

Посланник ждал ответа, а я пытался осмыслить сам факт его появления.

Бездушные не разговаривают. Не договариваются. Не посылают послов. Никогда. За две тысячи лет — ни одного зафиксированного случая. Они убивают, пожирают, обращают. Но не торгуются. Твари не знают компромиссов, не понимают слова «перемирие». Они знают только голод.

Эта простая истина, вбитая в меня ещё в прошлой жизни, не укладывалась в происходящее. Передо мной стоял мертвец, который передавал слова другого мертвеца — и эти слова были словами князя, защищающего свои владения. Не монстра. Князя.

Дневник летописца не лгал. Триста лет в могиле, а Чернышёв всё ещё играет в политику, считает себя настоящим государем. Этот Кощей — другой. Он настолько глубоко увяз в своей иллюзии княжества, что ведёт себя как живой правитель. Защищает «подданных». Посылает парламентёров. Интересуется условиями.

Абсурд. И в то же время — возможность.

Я выехал вперёд на коне. Посмотрел на эту пародию на дипломата — мёртвое тело, которому Кощей вложил в рот чужие слова.

— Передай своему… князю, — я не стал скрывать издёвку в голосе, — что я хочу, чтобы все Бездушные убрались с человеческих земель за реку Нерль. Уступаю обширную территорию — пусть там и «правит».

Посланник замер. Пустые глаза смотрели сквозь меня, словно он прислушивался к голосу, который слышал только он.

Потом мёртвые губы шевельнулись снова:

— Князь… согласен. Он оставит город. Заберёт своих подданных и уйдёт на север, за Нерль, как вы того желаете. Город достанется вам. Но у него есть одно требование.

Я молчал. За полсотни лет войн в прошлой жизни я научился одному: иногда самая опасная ловушка — это та, которая выглядит как победа.