Я оглядел прибывших — крепкие мужчины в форме моей личной гвардии, вооружённые автоматами и пистолетами. Некоторые были со мной ещё в Угрюмихе, штурмовали Фонд Добродетели и защищали стены острога во время Гона. Проверенные люди.

— Собирайте всех в главном помещении, — распорядился я. — Через десять минут начинаем брифинг. Все шевроны с униформы снять, нашивки — срезать.

Слушатели поняли меня без лишних слов. Предстояло дело, где не стоило светить принадлежность к конкретному княжеству.

Пока бойцы выполняли приказ и занимали позиции вокруг импровизированного командного пункта — нескольких ящиков, на которые я разложил план здания штаб-квартиры Гильдии, добытый разведкой Коршунова ещё два месяца назад, как знал, что пригодится — я в последний раз прокрутил в голове детали операции.

— Итак, вот, что нам предстоит сделать…

* * *

Кортеж мчался по улицам Москвы, когда я достал магофон и набрал номер князя Голицына. Звонить следовало в последний момент — любая утечка из канцелярии могла дать врагам время подготовиться, а в таких структурах, как двор московского князя, лишние уши водились в избытке.

Три гудка. Четыре. В трубке раздался знакомый властный голоса:

— Прохор Игнатьевич? — в тоне собеседника сквозило удивление, смешанное с настороженностью. — Не ожидал вашего звонка так скоро. Что-то случилось?

— Случилось, Дмитрий Валерьянович. И я счёл необходимым поставить вас в известность, прежде чем действовать.

Краткая пауза. Я почти слышал, как работает его разум — просчитывает варианты, оценивает угрозы.

— Слушаю.

— Не так давно мне позвонили с неизвестного номера. Представитель Гильдии Целителей. Они выдвинули ультиматум: я возвращаю им кое-какие конфиденциальные документы, попавшие в мои руки, или они начнут убивать детей, вывезенных из приюта.

Про заложника в виде Неклюдова я счёл нужным промолчать.

Тишина в трубке стала осязаемой. Я представил, как Голицын сидит в своём кабинете, возможно, с неизменной трубкой в руке, и его серые глаза превращаются в две ледяные точки.

— Из приюта Общества Призрения?.. — голос князя стал опасно тихим. — Мои люди до сих пор ищут, куда и зачем их увезли.

— Теперь мы знаем, зачем. Живой щит и разменная монета в руках безжалостных выродков.

— Предусмотрительные твари…

— Именно так. И поэтому я намерен действовать немедленно. Через двадцать минут мои люди войдут в здание их штаб-квартиры и возьмут всех, кого смогут найти из руководства. Живыми, если получится. А потом мы объясним им новые правила игры: они возвращают детей — или их верховные лица умирают. Один за другим. Думаю, вы понимаете, с чем связана такая суровость с моей стороны.

Пауза затянулась. Я слышал, как Голицын глубоко вздохнул — возможно, выпуская облако табачного дыма.

— Вы хотите начать войну в моём городе, Прохор Игнатьевич? — спросил он наконец, и в его голосе звучала не угроза, а скорее усталое любопытство.

— Я хочу закончить войну, которую они начали, — поправил я. — И я счёл правильным поставить вас в известность, потому что отдаю себе отчёт: боевые действия на территории вашего княжества не могут идти без ведома князя. От поддержки, разумеется, я тоже не откажусь.

Снова тишина. Голицын обдумывал услышанное, и я знал, о чём он думает. О том, как я спас его от отравления. О том, как раскрыл заговор его собственной жены. О том, как я увёз Василису из Москвы, подальше от Строгановых, а потом прикрыл княжну от их шантажа.