— Сегодня наше княжество подверглось координированной атаке, — начал я, и голос мой прозвучал ровно, без тени эмоций. — Два удара одновременно, спланированных и исполненных профессионалами.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Первый удар — взрыв в академии. Двое студентов погибли, более десятка ранены. Бомба была заложена диверсантом, проникшим в здание под видом учащегося.

Ропот прокатился по рядам. Кто-то из бояр побледнел — у многих дети учились в той самой академии.

— Второй удар, — продолжил я, — был направлен сюда. В это здание. Артефактная бомба, спрятанная в корзине с яблоками, которую должны были вручить мне на открытии сегодняшнего заседания. Мощности хватило бы, чтобы обрушить половину зала.

Тишина стала абсолютной. Я видел, как некоторые непроизвольно оглядываются на стены, словно ожидая увидеть трещины.

— Бомба была обезврежена за двадцать минут до начала заседания. Все, кто сейчас находится в этом зале, должны были погибнуть сегодня утром.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Я дал им время осознать масштаб случившегося.

Про Мирона я решил не говорить, это была не моя тайна, и её раскрытие могло усложнить дальнейшее освобождение мальчика, как и нарушить планы Голицына.

— Все следы ведут в Муром, — я поднялся с кресла и шагнул к краю возвышения. — Исполнители установлены. Показания получены. Артефакты-бомбы изготовлены мастером из Черноречья по заказу, оплаченному через муромский банк. Манифест, подброшенный на месте взрыва, написан тем же автором, что и статьи в муромской газете, близкой к князю Терехову.

Я обвёл взглядом лица бояр. Страх в их глазах начал сменяться чем-то иным — гневом, решимостью.

— Князь Терехов объявил нам войну. Он сделал это вчера, когда отправил убийц в мой город. Я не спрашиваю вашего мнения — я сообщаю вам факт: Угрюмское и Владимирское княжество ответит на это нападение. Ответит решительно и жёстко. Так, чтобы больше никогда не посмел повторить подобной ошибки.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

— Наше войско пойдёт под моим командованием, — продолжил я. — Кампания будет короткой.

Германн Белозёров поднялся первым. Высокий седеющий мужчина с высокими скулами и аристократической осанкой, он выглядел спокойным, но я видел, как пульсирует жилка на его виске.

— Сегодня я должен был погибнуть в этом зале, — голос казначея прозвучал твёрдо, без дрожи. — Мой князь не нуждается в моей поддержке, чтобы покарать тех, кто это устроил. Но он её имеет. Целиком и полностью.

Германн сел, и я поймал его взгляд — короткий, но красноречивый. Мы с ним прошли долгий путь: от взаимного недоверия до уважения, от уважения до чего-то похожего на дружбу. Сегодня он мог потерять дочь в академии и сам погибнуть в этом зале. И он это понимал. Поэтому встал первым — не потому что я его князь, а потому что это стало личным.

Следом за графом тут же поднялся Стремянников. За ним — Тимофей Уланов, глава Военного Приказа, боярыня Ладыженская, глава Аптекарского приказа. Потом ещё один боярин, и ещё. Не голосование — выражение поддержки уже принятому решению.

Я принял это коротким кивком.

Из задних рядов раздался осторожный голос:

— Ваша Светлость, простите за дерзость… — пожилой боярин в тёмном пиджаке поднялся, нервно теребя край рукава рубашки. — Но не слишком ли поспешно? Помнится, при Сабурове собирали боярское ополчение, и чем это кончилось? Многие славные роды потеряли сыновей под стенами Угрюма.

Несколько голов повернулись к нему, и я заметил, как некоторые бояре согласно закивали. Страх поражения — старая рана, которая не зажила до конца.