Качество против количества. Мои маги были лучше обучены, лучше экипированы, у каждого имелся запас кристаллов Эссенции для восполнения резерва. Вражеские чародеи гибли один за другим, не понимая, почему их заклинания не достигают цели, почему ответные удары приходят быстрее и точнее. Однако даже превосходство в мастерстве не отменяло простой арифметики: на каждого нашего мага приходилось двое-трое вражеских, и эта диспропорция медленно, неумолимо сказывалась на расходе сил.

Я чувствовал напряжение на позициях, наблюдая за центральным участком. Первая линия окопов держалась из последних сил — потери росли, боеприпасы заканчивались, а враг продолжал напирать. Ещё четверть часа такого давления, и придётся отводить людей на вторую линию. Ленский это понимал и уже разместил там две сотни бойцов из резерва, готовых прикрыть отход.

Буйносов-Ростовский оторвался от бинокля и повернулся ко мне. На его лице читалось напряжение — генерал слишком хорошо понимал, что происходит на передовой.

— Ваша Светлость, можем потерять центр. Без резервов долго они не выдержат.

Я не ответил сразу, продолжая наблюдать за полем боя через глаза Скальда. Враг давил всеми силами, бросая в атаку полк за полком. Их потери были значительными, однако они продолжали бежать вперёд с упорством, достойным лучшего применения. Шереметьев с Щербатовым явно решили добиться результата любой ценой.

Я ждал.

— Резервы пока не вводить, — произнёс я наконец. — Держитесь имеющимися силами.

Генерал нахмурился, но сдержался. За время совместной кампании против Мурома он успел убедиться, что я не из тех командиров, которые губят своих людей ради красивого жеста или упрямства. Если я приказывал ждать — значит, имелась причина. Буйносов это понимал, и именно поэтому не стал спорить. Впрочем, он заслуживал объяснения.

— Нам нужно выманить их дроны, — добавил я, встретив его взгляд. — Для этого враг должен поверить, что мы на грани. Пусть усилят натиск. Пусть введут свой козырь. Тогда мы ответим.

Прошло несколько томительных секунд, и…

Я ждал их появления, и всё равно зрелище впечатляло. С тыла вражеских позиций поднялась тёмная туча — почти две тысячи машин разом оторвались от земли и двинулись в нашу сторону. Гул роторов нарастал, перекрывая треск автоматов и грохот артиллерии, заполняя собой всё пространство от горизонта до горизонта. Издалека они напоминали стаю чёрных птиц, поднятую с болота выстрелом охотника, — только эти птицы несли смерть в своих металлических утробах.

Шереметьев с Щербатовым, наконец, показали свой козырь.

* * *

Рядовой Корнеев, двадцать лет от роду, сын бондаря из Владимира, попал в армию по рекрутскому набору, прошёл и штурм Кондряево, и бой возле Булатниково, и захват Мурома — видел, как гибнут товарищи, сам стрелял по врагу и попадал. Однако то, что надвигалось сейчас, не походило ни на что из его опыта. Услышав нарастающий гул, он высунулся из-за бруствера и замер, не в силах отвести взгляд.

Надвигающаяся стая заслонила полнеба. Сотни металлических силуэтов на фоне серых облаков, угловатые, хищные, с четырьмя вращающимися винтами каждый. Они двигались слаженно, перестраиваясь на лету, — словно единый организм, а не скопление отдельных машин.

— Господи Иисусе… — прошептал Митька, забыв обо всём на свете.

— Голову вниз, дурак! — заорал сержант Потапов, хватая его за ворот и дёргая обратно в окоп.

Корнеев повалился на дно траншеи, больно ударившись локтем.