— К тому же в «Ратном Дворе» совсем туго стало, — Фёдор покачал головой. — Вчера инвентаризацию провели — на складах артефактных клинков на полсотни тысяч лежит, а покупателей нет. Все простое железо спрашивают, дешёвое. Вон, на прошлой неделе боярин Клинский был проездом в городе — раньше по два-три меча покупал в подарок партнёрам и друзьям, а теперь даже в лавку не заглянул.

— Чему тут удивляться, сын? — вскинул кустистые брови глава рода. — Транспортное сообщение между княжествами постепенно сходит на нет, вот богатые клиенты и не ездят. Да и холодным оружием в Гон сыт не будешь, нужен огнестрел и нормальный жезл.

— Верно. Вот потому и приходится искать дополнительные источники дохода, — сдержанно заметил Никон. — Благо, Гон даёт возможности. Паника, неразбериха, беженцы… Умелый человек всегда заработает.

— Верно говоришь, — кивнул Афанасий. — Кстати, братец, — вспомнил вдруг он, — как там твоя Варя? Всё ещё о душе думает? — в его голосе прозвучали неприкрытая насмешка и желание уколоть родича. — В монастыре-то, небось, не так весело, как по балам скакать, а?

Лицо Никона мгновенно потемнело.

— Не напоминай мне об этой идиотке! — рявкнул он, с такой силой ставя бокал на стол, что коньяк выплеснулся. — Тридцать два года дуре, а всё в облаках витает! То ей пение подавай, то влюбляется в первого встречного проходимца!

— Да уж, история с итальянцем вышла препаршивая, — покачал головой Фёдор. — Хорошо, что вовремя спохватились.

— Спохватились! — взорвался Никон. — Эта дура готова была сбежать с этим шарлатаном! С безродным лекаришкой! Позор на весь род! Мало того, что в девках засиделась, так ещё и скандал устроила! И, кстати, твой безопасник это не просто прозевал, а помогал скрывать! — вернул «любезность» старшему брату младший.

Афанасий неодобрительно цокнул языком.

— Молчи! Да что сказать, дочка твоя всегда малахольной была. Помню, как на семейном совете выступила — «ах, мы нечестно ведём дела, берём взятки, людей обманываем», — передразнил он племянницу. — Святоша чёртова!

— Вот пусть теперь в келье святошей и будет! — отрезал Никон. — Семь месяцев уже там сидит, игуменья пишет — всё поёт. Утром поёт, вечером поёт. Говорю — запретите ей! А она — это богоугодное дело, псалмы читает. Псалмы! Раньше арии из опер горланила, теперь псалмы!

— Может, и к лучшему, — философски заметил Фёдор. — В монастыре хоть пользу приносит — молится за семью. А то ведь только позорила нас своими выступлениями. Помните, как она на благотворительном вечере у Горчаковых романсы исполняла? Как простая певичка!

— Не барское это дело — на публику петь, — согласился Афанасий. — Сколько раз ей говорили! А она всё своё — искусство, призвание… Тьфу!

— Год ещё посидит — может, образумится, — мрачно заключил Никон. — А нет — так там и останется. По мне, так даже лучше. Меньше позора.

— Ладно, не будем о грустном, — стукнул ладонью по колену Афанасий. — Господа, предлагаю тост!

Все трое подняли бокалы.

— За род Уваровых! — провозгласил патриарх. — За то, чтобы мы пережили эти смутные времена и вышли из них ещё богаче и сильнее! И чтоб все наши враги сгинули в пасти Бездушных!

— Особенно один, — мрачно добавил Фёдор.

Хрустальные бокалы соединились со звоном. Коньяк обжёг горло, а в глазах мужчин плясали отблески огня из камина — холодные, расчётливые, полные решимости защищать интересы семьи любой ценой.