И тут рядом с ним, будто выросла из-под земли, оказалась Даша. Она работала неподалёку, разбирая какой-то мелкий хлам. Она не стала смеяться над ним или читать нотации. Она просто молча подошла, встала рядом и положила свою ладонь поверх его руки, которая всё ещё судорожно сжимала обугленное дерево.

Их взгляды встретились на секунду.

— Вместе, — тихо, почти шёпотом, сказала она.

Они снова напряглись. Раз, два, взяли! Балка, недовольно скрипнув, поддалась и с глухим стуком легла на землю в стороне от расчищаемого места. Они выпрямились, тяжело дыша. Вовчик смотрел на Дашу, не в силах вымолвить и слова, просто открыв рот. Она вдруг улыбнулась ему лёгкой, усталой улыбкой и протянула руку к его лицу.

— Испачкался, герой, — так же тихо проговорила она и кончиками пальцев осторожно стёрла с его щеки большое чёрное пятно сажи.

Вовчик замер, как статуя. Он смотрел на неё огромными, восхищёнными глазами и, кажется, даже дышать перестал. От её простого, такого нежного прикосновения его лицо вспыхнуло так, что румянец был виден даже под слоем грязи и копоти. И в этом её жесте не было ни капли жалости. Только тепло. И ещё что-то новое, глубокое, что рождалось прямо здесь, посреди этого пепелища, как упрямый зелёный росток, который пробивается сквозь асфальт.

К обеду мы почти закончили. Устроили перерыв. Все расселись прямо на траве, жадно уплетая простой обед, который оттого казался невероятно вкусным. Все, кроме Павла. Он так и сидел на своём крыльце, отрешённо глядя на то место, где ещё утром стоял его сарай.

Я налил в две жестяные кружки горячего сладкого чая, взял их и подошёл к нему. Молча сел рядом и протянул ему одну. Он взял её на автомате, даже не посмотрев на меня.

Мы долго сидели молча. Тишину нарушал только стук ложек и негромкие разговоры мужиков.

— Паша, — наконец сказал я, нарушив молчание. — Смотри. Мы все здесь. Мы поможем. Можем заново отстроить тебе сарай, даже лучше, чем был. Привезём сена, скинемся деньгами.

Он молчал. Его плечи по-прежнему были опущены.

— Но я думаю, ты заслуживаешь большего, — продолжил я, глядя на работающих людей. — Я хочу построить здесь не сарай. А наш общий цех. Склад для «Гильдии», коптильню, может, даже небольшую сыроварню. Каменный, надёжный. Чтобы у нас было своё место силы. Но это твоя земля, Павел. И решать тебе. Скажи, чего ты сам-то хочешь?

Он молчал очень долго. Так долго, что я уже подумал, что он меня просто не слушает. Он медленно перевёл взгляд с чёрного пустого фундамента на уставшие, но злые и решительные лица людей. И я прямо видел, как в его потухших глазах что-то меняется. Пустота уходила. На её место пришла сначала растерянность, а потом — твёрдая, холодная злость.

— Цех, — вдруг хрипло, но твёрдо сказал он и впервые за всё утро посмотрел мне прямо в глаза. — Давайте строить цех. Давайте строить то, что они больше никогда не смогут сжечь.

К вечеру, когда уставшее солнце начало валиться за горизонт, площадка была идеально чистой. На месте чёрного пепелища теперь была ровная, утрамбованная земля, готовая к новой стройке.

Степан, кряхтя, притащил откуда-то большой серый валун, который идеально подходил для закладки фундамента.

— Ну, хозяин, давай, — пробасил он, протягивая лопату Павлу. — Твоя земля — тебе и начинать.

Павел, уже совсем другой — не испуганный и сломленный, а собранный и суровый, — взял лопату. Он выкопал неглубокую яму, и мы втроём — он, я и Степан — уложили в неё этот первый камень.

Мы все стояли вокруг — уставшие, перепачканные сажей, голодные. Даша и Вовчик стояли совсем рядом, и я увидел, как он несмело, почти робко, взял её за руку, а она в ответ крепко сжала его пальцы.