Она медленно, с видимым усилием, подалась вперёд. Кресло взмолилось о пощаде. Маленькие, глубоко посаженные глазки-буравчики впились в лицо сына.

— С такими, как он, нужно договариваться, а не воевать, болван! Ты что, до сих пор этого не понял? Чем сильнее ты на него давишь, тем ярче он сияет в глазах этих нищебродов. Он для них уже герой, народный мститель! А ты… ты в их глазах превращаешься в посмешище. В злобного, но глупого и слабого клоуна.

Щёки Мурата залил багровый румянец. Кровь стучала в висках, кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он ненавидел её. Ненавидел эту унизительную, убийственную правоту в каждом её слове. Ненавидел свою беспомощность перед ней, которая никуда не делась за все эти годы. Но он молчал. Он знал — любое слово, любой звук лишь усугубит его позор.

— Всё, — отрезала Фатима, с натужным кряхтением поднимаясь. Кожаная обивка кресла вздохнула с явным облегчением. — Твои детские игры в войнушку закончились. Я тебе сказала, что сама во всём разберусь. И я разберусь. А ты сиди здесь. В своём разгромленном свинарнике. И не лезь не в своё дело. Ты меня понял?

Она не стала дожидаться ответа. Медленно, как тяжело гружёная баржа, она проплыла мимо него и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок.

Мурат остался один. Один посреди обломков своего кабинета, которые были точным отражением обломков его гордости. Он постоял ещё несколько секунд, глядя в пустоту, а потом с глухим, яростным рёвом схватил со стола тяжёлую бронзовую чернильницу и со всей дури швырнул её в стену. Тёмно-фиолетовые чернила растеклись по светлым обоям уродливой кляксой, похожей на гигантского паука. Но это не принесло облегчения. Только звенящую пустоту и жгучее, бессильное унижение.

Глава 23

Фатима, необъятная, как гора, и такая же незыблемая, величественно проплыла в свой личный кабинет. Это был её оазис, островок шёлка и покоя посреди дома, который её буйный сынок прямо сейчас превращал в руины. Здесь пахло дорогими духами и старым деревом, а не сыновней яростью и отчаянием.

На изящном диванчике уже развалилась её внучка. Закинув одну стройную ногу на другую, она лениво перелистывала глянцевые страницы модного журнала. Увидев бабушку, она нехотя отложила журнал. Её тёмные глаза, подведённые с дерзкой небрежностью, смерили Фатиму скучающим и капельку насмешливым взглядом.

— Ну что, бабуля? — протянула она, и в голосе её звенел чистый, незамутнённый интерес к чужому провалу. — Папочка сильно набедокурил? Или в доме ещё остались целые стулья?

Фатима отмахнулась пухлой рукой, усыпанной перстнями, будто отгоняла невидимую назойливую муху. Она тяжело, с кряхтением, опустилась на диван рядом с внучкой. Диванчик жалобно пискнул.

— Твой отец — осёл, — произнесла она с вселенской усталостью в голосе. — Но это не новость, а медицинский факт. Давай лучше о деле. О нашем гордом поваре. О Белославове.

— О-о-о, — в тёмных глазах Лейлы тут же вспыхнул хищный, нетерпеливый огонёк. Она даже подалась вперёд, и её поза из ленивой превратилась в напряжённую, как у кошки перед прыжком. — Эта сволочь! Редкая порода. Такой упрямый, такой наглый! Совершенно не поддаётся дрессировке. Но, должна признаться, бабуля, он меня чертовски заводит. Я его хочу. Хочу до дрожи в коленках. Хочу сломать эту его дурацкую гордость, растоптать её. Заставить его готовить только для меня, смотреть на меня, как ручной пёсик, и ждать команды.