Доминик еще долгое время сидел не двигаясь. Разумеется, он доверял Маркусу. Ведь не далее как сегодня утром, перед своим отъездом во Францию, Маркус сообщил ему, что наконец сумел обыскать виллу, где жила Рафаэлла. И ни черта там не нашел. По крайней мере так он сказал Доминику. Но Маркус скрыл от него, что Рафаэлла была незаконнорожденной. «Интересно, почему?» — подумал Доминик. Наверное, Маркус решил, что это не имеет большого значения. Но все же…

И именно Маркус рассказал Доминику о том, что мать Рафаэллы лежит в больнице в коме. И именно Маркус уговаривал его не пускать ее в резиденцию. Он говорил, что это слишком опасно. Осторожный и трусливый Маркус. Он ведь не знал, что Доминик контролирует всех и вся. И взять под контроль еще одну женщину не составляло для Доминика большого труда.

Он одним глотком допил остатки джина. Книга о его жизни станет шедевром. Мир увидит его таким, каким и должен увидеть. Время пришло.

Март, 1990 год

Надо постараться, чтобы все получилось так, как она задумала. Рафаэлла на секунду закрыла дневник и подумала о своих ежедневных звонках из резиденции отца в клинику «Сосновая гора» на Лонг-Айленде. Разумеется, Доминику было известно о них. Кроме того, Маркус наверняка сообщил ему, что ее мать лежит в больнице без сознания.

Надо будет между делом спросить у Доминика, может ли она звонить в больницу каждое утро. А если он поинтересуется, что Рафаэлла делает здесь, на Карибском море, когда ее мать так больна и находится в Нью-Йорке, тогда она ответит ему примерно так же, как Маркусу. С Домиником Рафаэлла будет разговаривать более убедительно по одной простой причине — так надо. Слишком многое было поставлено на карту.

И Доминик знал о том, кто такая Маргарет Ратледж, не больше, чем он знал о собственной дочери. Даже если он и помнил какую-то там Маргарет, она была Маргарет Пеннингтон, а не Маргарет Холланд.

Рафаэлла снова раскрыла дневник, рисуя в воображении мать: вот она с ручкой в руке сидит за миниатюрным письменным столом в стиле Людовика Шестнадцатого, взгляд ее задумчив, и она, одержимая настоящим, вспоминает пережитое в прошлом и гадает о будущем.

Я как могла задабривала Чарльза, льстила ему, любила его до тех пор, пока он окончательно не потерял голову, но так и не осмелилась сказать, что, по правде говоря, это не его дело, в каком университете ты хочешь учиться. Он ведь так привязан к тебе, Рафаэлла. Это беспокоит меня, поскольку мне кажется, что он больше гордится тобой, чем собственным сыном, Бенджамином. Славный, неприхотливый Бенджи — яркий пример того, что гены хоть и передаются с поколениями, но не всегда дают человеку желаемые качества. Бенджи, насколько тебе известно, человек искусства, в этом он похож на свою мать, Дору. Его акварели действительно прелестны. Однако Чарльз презирает любые современные направления в живописи. Ему нравятся художники, которые имели счастье творить как минимум три века тому назад, такие, как Хальс, Рембрандт, Вермеер, Брегель. Они в основном голландцы по происхождению; картин, принадлежащих их кисти, полным-полно в коллекции Чарльза, и некоторые из них, я уверена, были приобретены не совсем безупречным путем.

Но я отвлеклась. Скажу тебе честно, Рафаэлла, окажись его сыном сам великий Микеланджело, Чарльз все равно беспрестанно воспитывал бы его.

Неужели я подшучиваю над собственным супругом? По-видимому, да, но насмешки мои совершенно беззлобны. Он такой человечный, а до остального мне нет дела. О да, даже слишком человечный… совсем не такой, как Доминик, — тот заботился исключительно о себе и своей династии. Я никогда не понимала стремления Доминика создать династию, если только за этим не скрывается его собственная потребность видеть себя бессмертным… или, может быть, что-то еще?

У него родился только один сын.