— Мне тоже надо многое тебе сказать. — Она задумчиво разглядывала его. — Возможно, ты плохо кончишь. Но по правде сказать, мистер Девлин, или как там вас звать, я действительно хотела бы поговорить с вами наедине. О «Вирсавии».

Огонь желания тут же потух в его глазах. Маркус осторожно спросил:

— Что тебе известно об этом?

— За ужином Доминик упомянул это название. Я хочу знать об этом больше, Маркус. Хочу узнать все, и ты от меня так просто не отделаешься.

Маркус молча поднялся с земли и принялся отряхивать брюки.

— Ну?

— Ваша воинственность ни капли меня не трогает, мисс Холланд. Сейчас мне надо увидеться с Домиником. Встретимся в полночь у бассейна. Да, кстати, еще я хочу знать, почему ты болела за команду «49» из Сан-Франциско, а не за «Патриотов». Ведь ты живешь в Бостоне, а не в Сан-Франциско.

— Так я тебе и сказала, — пробормотала себе под нос Рафаэлла, следя за тем, как Маркус удаляется прочь.

Она вернулась в дом, и Линк сообщил ей, что Маркус действительно на аудиенции у мистера Джованни. Рафаэлла кивнула и прошла наверх в свою комнату. Вытащив из стопки книг на камине вторую тетрадь дневника матери, она прилегла на кровать.

Рафаэлла перечитывала дневники без всякой последовательности, полагаясь на свое настроение в момент чтения. Она раскрыла дневник на записи, сделанной в марте 1989 года, приблизительно год назад. Но прочитала совсем немного: мать описывала, как они с Чарльзом ездили в Англию и как Чарльз вдрызг рассорился со Сьюзан по возвращении.

«Деньги, — писала мать, — несчастные паршивые деньги. Если у людей нет денег, то они идут на все, чтобы получить их. И если они получают эти деньги, то готовы на все, чтобы сохранить их или получить еще больше».

Рафаэлла захлопнула дневник и стала прокручивать в памяти двухчасовое интервью, взятое у отца сегодня днем.

— А что тебе известно о Чикаго?

— Доминик, вы забываете, что у меня собраны все газетные и журнальные статьи, когда-либо написанные о вас. Я припоминаю одну статью, где вас называют королем преступного мира, стоящим на втором месте после самого Карло Карлуччи из Чикаго. Его имя не особенно известно в широких кругах, но, как репортер, я все же слышала о нем. По моим подсчетам, все произошло после того, как вы женились на его дочери. — Рафаэлла старалась говорить равнодушным тоном. Нельзя было дать Доминику почувствовать, что она не просто его страстная почитательница, нельзя было показывать ему свое презрение.

— Это было так давно, — наконец произнес Доминик, голос его звучал холодно и ровно. — Очень давно. А тебе известно, что старик Карлуччи еще жив, здоров и живет в Чикаго? У него огромная квартира на Мичиган-авеню, на сорок втором этаже. Сейчас он уже не так активно контролирует дела, но, что удивительно, никто не пытается убрать его. Старик, несомненно, пользуется большим уважением за честность по отношению к своим друзьям.

Последние слова были сказаны с большой долей сарказма, и Рафаэлла, не зная, что отвечать, просто стала ждать продолжения.

— Я встретил его, когда мне было двадцать восемь лет, и я только-только приехал из Сан-Франциско…

«Он говорит так, как будто имеет в виду, что только-только окончил колледж, хотя на самом деле он всего лишь приехал из Сан-Франциско и полиция сидела у него на хвосте», — подумала Рафаэлла, но вслух опять ничего не сказала.

— Я был очень молод…

— Вам было двадцать восемь лет.

Доминик вскинул голову и уставился на Рафаэллу; от гнева глаза его потемнели и приобрели такой же серый оттенок, какой появлялся у Рафаэллы в моменты сильных переживаний.