— Да, немного, — смутилась Надежда.

Козырин поморщился, но ничего не сказал.

Жил Кижеватов в удобной двухкомнатной квартире, хорошо обставленной, чистой, но без домашнего уюта, какой бывает в давно обжитых квартирах, где хозяйничают женские руки. Здесь же чистота и порядок были казенные, как в гостинице.

— Я теперь на холостяцком положении, — заметив внимательный взгляд Козырина, пояснил Трофим Афанасьевич. — Супругу похоронил, один кукую. Соседка ходит — прибирает, готовит… Ужин на столе стоит, прошу к «моему шалашу».

Они прошли в комнату, где был накрыт стол. Разговор тянулся вяло, скованно. Кижеватов расспрашивал о Крутоярове, об общих знакомых, Козырин отвечал, но и тот и другой говорили словно через силу, по великой обязанности. Надежда смотрела на них, явно чего-то ожидая.

За окном гуще, напористей повалил снег, такой белый, что его даже в темноте было видно. Кижеватов тяжело, грузно поднялся, подошел к окну, долго стоял там. Не поворачиваясь, попросил Надежду поставить чай, и лишь когда она ушла, вернулся на свое место.

— Как живешь, Козырин?

— Нормально, Трофим Афанасьевич, по-прежнему.

— По-прежнему… Вот и худо. Вообще-то правильно, чуда не бывает.

— Трофим Афанасьевич, о чем вы?

— Извини, Козырин, не надо было тебя звать, но очень хотелось поглядеть, каким ты стал с моей помощью. Ты меня переплюнул, ой как переплюнул. Вспоминаешь хоть, как с Воронихиным мне под зад мешалкой наладили? Глупый вопрос. Да, консервная банка — вот моя судьба: открыли, съели, больше не нужна, и выкинули. Но тебя, Козырин, тоже выкинут, придет время — и выкинут. Запомни это. Больше ничего я тебе не скажу.

«Старый пень, — со злостью думал Козырин. — Позвал сюда морали читать. Что, грехи решил снять, в рай собрался? Дудки, туда таких не пускают. Плохой, видишь ли, я стал. А каким ты сам был? Каким? Не можешь простить, что тебя вытурили из района? А как бы сам сделал на моем месте? А?»

Но вслух Козырин ничего не сказал, только губы под усами брезгливо вздрогнули.

Надежда вернулась из кухни с чаем. Молча выпили по чашке, и Козырин стал собираться. Кижеватов его не задерживал.

Закрыв за собой дверь, Козырин с облегчением вздохнул — больше его сюда палкой не загонишь. Раз съездил — хватит. Что было в прошлом, то было, мертвых обратно с кладбища не носят. И он, Козырин, тоже не понесет.

До моста они с Надеждой дошли пешком, а там поймали такси и скоро были в гостинице, где Козырин занимал хороший номер и куда к нему всегда приезжала Надежда.

Да, черт возьми, невеселый получился визит к Кижеватову. Так и тянуло в прошлое, но Козырин упорно сопротивлялся. Заказал по телефону ужин, а когда его принесли из ресторана, устроил с Надеждой настоящий пир, был к ней необычно внимательным и ласковым. А она все смотрела на него с немым вопросом и ожиданием, как смотрела у Кижеватова.

— Как тебе наш визит? — спросил Козырин. — Одного не пойму — зачем он меня звал? Старая калоша, морали взялся читать!

— Петя, это я его попросила.

— Что-о?

Он вплотную придвинулся к Надежде, цепко ухватил ее за плечо, глубоко заглянул в глаза. Надежда свой взгляд не отвела, не испугалась, только чуть откачнулась.

— Отпусти меня. Я его специально разыскала и специально попросила, чтобы он тебя позвал.

— Зачем?

— Ты ведь не хочешь доживать так, как доживает Кижеватов? А тебя ждет такая же судьба. — Надежда мягко сняла с плеча его руку, обхватила Козырина за голову, торопливо и жадно прижала к себе, захлебываясь от слов, заговорила быстро, сбиваясь, шепотом, прямо в ухо: — Петя, брось свои дела, живи нормально, как все! Иначе у тебя будет только один конец, конец Кижеватова, он одинокий, забытый… Ведь страшно так доживать! Петя! Давай бросим, уедем куда-нибудь! В тундру, в пустыню, к черту на кулички! Я устала за тебя бояться! Устала!

Козырин резко разжал ее руки, поднялся.