Кирпич согласно кивнул головой. Больше к разговору не возвращались.

Авдотьин принялся рассказывать анекдот, но Карпов, не дослушав его, крикнул Васе:

— Ну ты, посланец ада, скоро готово будет?

— Один момент.

— Почему посланец ада? — заинтересовался Козырин.

— Спроси у него. Он любит травить. Занятный парнишка. На вокзале нынче подобрал, пропился до копейки, сидит, дрожит с похмелья. Теперь вот человека из него делаю.

Шашлыки, которые подал Вася, были отличные — толк в этом деле он знал. За ужином повеселели, и Карпов, подмигнув, предложил:

— Слышь, Вася, народ вот интересуется, как ты в аду побывал?

Тот неторопливо, аккуратно вытер губы и, окинув всех взглядом, увидев, что сидящим рядом действительно интересно услышать его историю, начал рассказывать:

— Года четыре назад или пять, не помню уже, калымили мы в Егорьевском районе, домишко строили. Сляпали, сдали, честь по чести. Председатель нам двух баранов выписал, мы в лесок, шашлыков нажарили, водки набрали — не жизнь, а малина. Цымус! А поварихой у нас местная работала, тоже Сила с нами. Я давно чуял, что она ко мне неровно дышит. Ну, подпила, глазками стрель-стрель. По породе королева, и тут и тут — раз потрогать и помирать можно. Сердчишко у меня затрепыхалось, голова кругом. Ну я и вперед, в атаку! Слова там разные намурлыкиваю, где ладошкой задену, где покрепче прижму. А она ничего, хохочет, зараза, хохочет, а сама прямо вот так вот, ходуном вся. Эх! Загремел, короче, Вася Дремов под фанфары. Наши уже все хорошие, песняка давят, а я иду ее провожать. И подкатываюсь: может, чайком угостите? Она — дело известное: что вы, что вы, я не такая, я жду трамвая. Меня-то не проведешь, чую. Закатываемся к ней, понеслась роди мая! Говорить — слов нет. Вдруг слышу, двери — хряп! — настежь. Отец ее, это уж я потом узнал. И к стенке тянется, а на стенке ружье висит. Двустволка, как сейчас помню. Я еще брюки за ремень успел зацепить и в окно. Только созвякало. Чешу по улице, а старик за мной. Старик, старик, а прет, как сохатый. Я через переулочек да на берег. И надо же, поскользнулся. Упал, вскакиваю, глядь, а он курки взводит Я по берегу, туда-сюда, под обрыв, вижу — нора какая-то, в нее. Ужом, ужом… И в ад прямо…

— Как это — лез в нору, а попал в ад? — со смехом спросил Авдотьин.

Вася долго не отвечал, щупал затылок.

— Обыкновенно. Какому-то идиоту лодку вздумалось заваривать — это в конце лета! А там так делают — под обрывом нору роют, сверху выход, вроде трубы, в него чугун со смолой ставят. Влетел я в эту нору, а там еще угли не остыли, назад, а не могу, застрял. Я тогда затылком по этому чугуну, перевернул, а смола мне на голову. Не хуже чем черти в преисподней жарят. Месяца три потом ходил инвалидом, до сих пор вот блямбы на голове остались.

— А вылез-то как? — поинтересовался Козырин.

— Старик же и вытащил. Руками хлопает, причитает, ой, сыночек, родненький, да ты зачем туда залез, я же только попугать хотел, вроде шутки. Ничего шутки, да? Тащи, говорю, в больницу, пока я тут копыта не откинул. А потом он мне на ней жениться предлагал. Нет, говорю, благодарю покорно.

Над Васиным рассказом от души хохотали. А сам он светился довольной улыбкой, что угодил приезжим, с которыми так уважительно разговаривал бригадир. Возле костра в колке просидели до поздней ночи.

Домой Козырин ехал задумчивым, в мыслях он еще был там, у Кирпича, в его бригаде.

— Да, деловой мужик, — негромко протянул он. — У него есть чему поучиться. Вася и тот при деле — хорошее настроение обеспечивает.

— Тебе ли, Сергеич, завидовать, — удивился Авдотьин.