— Анна Артуровна, мы никуда не торопимся. Расскажите мне все, а я посмотрю, что мы сможем для вас сделать. Суд учтет смягчающие обстоятельства.

Она тихо засмеялась.

— Да бог с вами, какие смягчающие обстоятельства?.. Хорошо, будет вам исповедь, присаживайтесь, только медленно, и продолжайте держать руки так, чтобы я их видела. Можете позвонить начальнику милиции, стоящему за дверью, — скажите, чтобы пока повременили со штурмом…

Она закончила минут через двадцать, перевела дыхание. Слезы на глазах уже высохли, она печально смотрела на «благодарного» слушателя.

— Спасибо вам, Александр Борисович. Вы умеете не только интересно говорить, но и с интересом слушать. А сейчас, если вам не трудно, выйдите из дома.

Турецкий беспокойно шевельнулся.

— Вы обещали сдаться, Анна Артуровна.

— Александр Борисович, выйдите из дома, — повторила женщина. — Дайте мне несколько минут побыть одной. Потом я выйду и сдамся. У вас же нет вариантов, согласитесь? К сожалению, у меня уже нет смысла вас убивать… Неторопливо поднимитесь, возьмите обойму, пистолет, только не соединяйте их, умоляю, в одно целое — просто рассуйте по карманам. И уходите, уходите, дайте мне побыть одной.

Вариантов действительно не было.

— Вы не наделаете глупостей, Анна Артуровна?

— Да идите уж, — она раздраженно отмахнулась. — Больше, чем я наделала глупостей, уже не наделаю. Встретимся на улице, Александр Борисович.

Он вышел с горящей головой. На скрип двери взметнулись стволы.

— Господи, с вами все в порядке, — пробормотал Багульник. — Чем вы там занимались — один на один, с женщиной, ночью?

— Примеривал рясу священника, — отозвался Турецкий. — Не идет она мне.

— Что с Шеховцовой?

— Сейчас придет.

Хлопнул выстрел. Закричал мужчина во дворе, забился в истерике.

— Я же говорил, — пожал плечами Турецкий. — Вот она и пришла.

Он развернулся, потопал обратно в дом. Милиционеры, бряцая оружием, потянулись за ним. Ничего оригинального не произошло. Женщина по-прежнему сидела в кресле. Пистолет валялся под правой ногой. Незыблемое правило: мужчины стреляются в висок — чтобы наверняка, женщины в сердце — чтобы лицо в гробу смотрелось нормально. А оно смотрелось вполне нормально — глаза закрыты, губы плотно сжаты, слезинка, вытекшая из-под века, расползлась и блестела.

— Черт… — прошептал Багульник. — Как вы допустили такое, Александр Борисович?

— Я не мог отнять у нее оружие, — пожал плечами Турецкий. — Она обещала сдаться. Ох уж это женское вероломство… Может, и к лучшему, Владимир Иванович. Вы не слишком устали с вашими людьми? Предлагаю прокатиться до Горелок и сообщить семье покойного генерала радостное известие. Заодно и вы все услышите. А здесь пускай поработают криминалисты. Полагаю, сюрпризов больше не будет…

Этой ночью время, кажется, остановилось. Ночь не думала заканчиваться. Когда кортеж из трех машин добрался до Горелок, было только три часа ночи. Дом всполошился от резкого звонка в калитку. Примчался сонный охранник Константин, затрясся, впечатленный обилием мундиров. В дом вошли Турецкий, майор Багульник, оперативники Татарцев, Костромин — мужчина средних лет, задумчивый, неразговорчивый. Сбежала по лестнице, держась за перила, домработница Ольга в кофточке, наброшенной поверх ночной сорочки — щурилась от слепящего света, возмущалась.