Тоже, собственно, дурдом, подумал Турецкий, меняя направление. Он перебрался через поваленную ограду, боязливо миновал участок, заросший бурьяном, и в растерянности остановился у свежеокрашенного палисадника.

— Заходите уж, раз пришли. — На крыльцо опрятной избушки вышла еще не старая женщина в светлом платочке, завязанном на манер банданы. — Вон там обходите. — Она показала пальцем. — Не бойтесь собачку, не укусит.

«Собачка» могла свести с ума любого неподготовленного посетителя. Особенно в темноте. Гигантская псина, с мощными лапами и умопомрачительной пастью, зевнула, когда Турецкий на цыпочках проходил мимо — сердце ухнуло в пятки.

— Проходите. Чаю хотите? — Женщина была гостеприимна, дружелюбна и словоохотлива.

— Спасибо, — поблагодарил Турецкий, — давайте на крылечке поговорим. Меня зовут Александр, работаю на прокуратуру. Расскажите все, что знаете про Регерта.

А что особо ценного соседка могла сказать про Регерта? Бобыль — он и в Африке бобыль. Мрачный, необщительный тип. Непьющий, почти не говорящий. Поначалу, когда он появился в Королькове — а это было лет восемь назад — и поселился в пустующей избе скончавшегося от чрезмерного увлечения алкоголем лесника Иващенко, было крайне не по себе. Считалось, что Регерт — отсидевший зэк, человек с добротной, так сказать, уголовной закваской. Его боялись, обходили за милю, просили участкового, базирующегося в Спирине, обратить особое внимание на Регерта, а то как бы чего не вышло. В то время и народа в Королькове было побольше, и пугливее был народ. Потом в избе Савелия Кандулакина случился ночной пожар, Регерт первым прибежал, выволок пьяного хозяина во двор и бросился тушить избу. Но много ли воды из колодца натаскаешь? А пожарники в Корольково и к утру не доберутся. В общем, изба сгорела, зато Савелий жив остался. Поселился в сарае, очень благодарен был Регерту. Потом, правда, все равно помер, но это уже другая история. А позднее выяснилось, что Регерт и не сидел никогда, просто от природы такой нелюдимый и волкообразный. А человек он, в сущности, добрый, как-то помог Розе Евдокимовне подпереть завалившийся сарай. Она даже глаз на него положила — все-таки вдова, да и он мужик одинокий, — а тот ни в какую. Не любитель увиваться за прекрасным полом. А может, жизнь сделала прививку, кто теперь скажет, что за драма у него приключилась? А еще позднее выяснилось, что у Регерта в Спиринском доме престарелых живет мать, и он иногда по субботам ее посещает. Ездит на автобусе — тут до трассы версты четыре. Заодно и продуктами в Спирине затаривается. А еще сдает там перекупщикам грибы, ягоды, рыбу. А в остальное время не выходит из избы или шляется по окрестным лесам, приезжих грибников пугает. Рыбачит на озерах, ну, и так далее.

— И на Лебяжьем озере рыбачил?

— Вот уж не знаю, — пожала плечами соседка. — У нас в округе этих озер — как песка в карьере. Выбирай любое. Уходил с удочками, с рюкзаком. Машины-то у него не было.

— А у вас есть?

— Представьте себе, да, — удивила Роза Евдокимовна. — Вернее, даже не у меня, а у сына Федора. Он приезжает по воскресеньям, садимся и едем на базар в Спирино. Или даже в Мжельск… — В голосе женщины прозвучала чуть ли не гордость. Видимо, эта дыра ассоциировалась у местных со столичным городом. А машина «Москвич», бампер от которого валялся у сарая.

— Это дом Регерта? — Турецкий кивнул на замшелую развалюху, притулившуюся между лесом и домом Розы Евдокимовны.