— Вы бы тоже ее не полюбили, — тихо отозвалась Ольга. — Достаточно встретиться с этой дамой в плохо освещенном помещении… или оказаться, допустим, один на один в застрявшем лифте. — Ольга нервно улыбнулась. Турецкий почувствовал, как от нее исходит энергетическая волна. — Это мое субъективное мнение, не беспокойтесь. Инесса Дмитриевна нормальная женщина с небольшими, назовем их так, театральными странностями. Она не злая, временами хорошо воспитанная, ей дали хорошее образование… Вы чему-то улыбаетесь?

— Ничего особенного, Ольга. Если человеку дали хорошее образование, это еще не факт, что он его получил. Признайтесь, Инесса Дмитриевна вас третирует?

Ольга засмеялась — похоже, без натуги.

— Вопрос неправильный, детектив. Я не тот человек, которого можно безнаказанно третировать. Я могу и ответить, могу и послать весь этот дом к чертовой матери. Если бы Инессе Дмитриевне взбрело в голову проявить ко мне неуважение, она бы крупно пожалела.

— Извините. — Ему действительно стало как-то неудобно. — Вы не служанка, вы наемная работница, я понимаю. Не возражаете, если позднее мы с вами поговорим? Скажем, о покойном генерале Бекасове.

— Хорошо. — Она почти не колебалась, только посмотрела как-то воровато по сторонам. — Можете прогуляться к пруду. Это на западной стороне участка. Я приду туда примерно через полчаса. А сейчас идите прямо, в конце коридора свернете направо. Когда я в последний раз видела Анастасию Олеговну, она была в оранжерее. Она у нас всегда в оранжерее…

Он с интересом смотрел на ладно скроенную фигуру уходящей женщины. Растут и ширятся ряды фигурантов и фигуранток…

В оранжерее — специально выделенном закутке второго этажа, заделанном стеклом — было довольно прохладно. Три окна нараспашку, ветерок колыхал причудливые метелки диковинных тропических растений. Все это больше походило на зимний сад. А может, на летний — Турецкий плохо разбирался в садоводстве и огородничестве, справедливо полагая, что огород — это такая гиблая почва, на которой человек становится рабом. Женщина уже закончила подкармливать развесистый цветок, убрала на полку пакет с химией, сняла перчатки, повернулась к нему.

— Вы даже не предупредили о своем приезде… — Она протянула руку. Он пожал безжизненную мягкую ладошку.

— Надеюсь, ничего страшного, Анастасия Олеговна?

— Думаю, нет. Пойдемте в гостиную. На втором этаже есть хорошая комната, я люблю в последнее время в ней сидеть. Позвольте уточнить, вы Турецкий?

— Без ложной скромности, да.

Женщина улыбнулась.

— Пойдемте…

— А у вас тут мило.

— Спасибо. Никому не доверяю работу по саду. Павел Аркадьевич всегда ворчал — давай, де, наймем садовника, сколько можно в этой земле ковыряться… Никто не понимает, какое это удовольствие.

Турецкий деликатно промолчал, пропустил хозяйку дома. «Хорошая комната» располагалась напротив сада. В ней действительно было уютно, ветерок колыхал шелковые шторы, поигрывала «музыка ветра» — аналог бамбукового колокольчика. Женщина, заметно прихрамывая, добралась до ближайшего кресла, знаком предложила гостю присаживаться. Турецкий с любопытством осмотрелся. Над интерьером гостиной потрудился грамотный дизайнер. В каждом дюйме пространства сквозила тоска по морю. Из контекста выпадал только странный рисунок, выполненный детской рукой. Он висел, закованный в рамочку, на центральном участке стены и изображал несуразного пингвина с распахнутыми крыльями — то ли приземлившегося, то ли собравшегося взлететь.

— Не смотрите, — улыбнулась женщина.