Не по себе ему было в этом душном, плохо приспособленном для работы подвальном помещении. Две дюжины высоких каменных ступеней, едва освещаемых низковольтной лампочкой, вытянутое по длине здания пространство, уставленное стеллажами и старыми книжными шкафами, выполненными в стиле «примитивный конструктивизм». Бетонные стены, такой же потолок. Пространство освещалось тремя неоновыми лампами, подвешенными к потолку. Имелась еще и настольная — на письменном столе в дальнем углу, рядом с пресловутым компьютером, впитавшим в себя все, чем могла гордиться и стыдиться здешняя прокуратура. Имелся электрический чайник, символизирующий неустанную российско-китайскую дружбу, немного воды, чистые стаканы и мятая пачка «того самого» индийского чая со слоном. Не пропаду, решил Турецкий, гнездясь за компьютером. Дела у местных «архиваторов» были рассортированы из рук вон плохо. Кабы знать еще, что именно он хочет найти…

Через час его терпение лопнуло. Турецкий встал, размял шею, окостеневший позвоночник. Медленно прошелся вдоль стеллажей, уставленных старыми папками. Вынул наугад одно дело, сдул с него пыль, переместился под неоновую лампу, стал читать. Раздраженно захлопнул папку — пыль ударила в нос, он закашлялся, сунул папку на предписанное ей историей место. Моргнула лампа. Он вскинул голову, уставился с опаской на бледно флюоресцирующее изделие. Лампа подмигнула еще раз… и вроде бы перестала.

— Смотри у меня, — он погрозил ей пальцем. Вернулся к компьютеру, перелистал пару файлов. Ну, и свалка у них тут… Раздраженно фыркнул, достал сотовый телефон, уставился с ненавистью на потухший экран. Склероз крепчает, батенька? Он промучился еще немного, посмотрел на часы. Девять с копейками. В здании прокуратуры наверняка уже никого не осталось…

Он подошел к подножию лестницы, прислушался. Попытался на минутку представить, что же было в этом подвале, когда прокуратура была прибежищем умалишенных. Страшно подумать. На улице дул ветер, создавалось впечатление, что в зарешеченные оконца под потолком кто-то назойливо скребется. Если долго так стоять и слушать, кожа мурашками обрастет…

Он поднялся к двери, толкнул ее от себя. Дверь открылась — надо же, в этой «психушке» очень тщательно смазывают дверные петли. Строгий прокурорский и хозяйский надзор… А ведь действительно в подвале можно умом тронуться. В коридоре под лестницей было гораздо свежее, и флюиды не так терзали. Он вышел из подвала. В двери врезной замок, открывается и закрывается ключом, а ключ, разумеется, Оксана унесла с собой. Хорошо хоть, не заперла его по рассеянности. Сидел бы тут до понедельника…

Он выбрался из-под лестницы в коридор. Пространство вязло в полумраке — лампочки горели через одну. И здесь с призраками было не совсем ладно: чуткое ухо уловило поскрипывание. Турецкий застыл, жадно «заработал» ушами. Так можно точно умом тронуться. Поскрипывание вроде бы оборвалось. Журя себя за недостойную детскую пугливость, он двинулся по коридору.

— Стой, стрелять буду, — произнес насмешливый мужской голос. — Сигарету стрелять буду, — поправился шутник.

«Твою мать», — подумал Турецкий.

Человек в форме работника вневедомственной охраны спустился с лестницы. Поскрипывание, стало быть, не померещилось. Турецкий выбил из пачки сигарету.

— Держите. В следующий раз так не шутите. Можно и без сердца остаться.

— Виноват, — ухмыльнулся охранник, забирая сигарету. — Представляете, забыл свои дома. Теперь придется Серегину «Приму» смолить всю ночь. Вы не волнуйтесь, прокурор предупредил, что вы в архиве.

— Ну, и как там? — кивнул Турецкий на потолок.