Затем мои пальцы нащупали то, что упустили глаза: сеть желобков на поверхности прутьев. Я пригляделся и узнал руны, которые изучал под руководством Каммара: «уле» и «доч».

Тогда в голове у меня что-то щелкнуло. Припев «Тима — десять стуков» сложился с рунами, выученными за последние несколько дней:

«Уле» или «доч» — свяжу,

«Рех» — шцу,

«Кел» — нахожу.

«Тех» — замок,

А «геа» — ключик,

Назубок Их всякий учит.

Воде — «несин»,

Камням — «ресин».

Тут пробило шесть; этот звук вывел меня из задумчивости. Для равновесия я оперся о землю, но рука вдруг встретила не листья и грязь. Она коснулась чего-то круглого, твердого и гладкого: зеленого яблока.

Я прополз под изгородью и забрался в северо-западный угол, где росла яблоня. На земле никаких яблок не валялось — для них было еще слишком рано. Кроме того, железная решетка находилась на противоположном конце дворика. Яблоко не могло закатиться так далеко. Его кто-то принес.

Не зная, что и думать, но понимая, что опаздываю на вечернюю смену в артную, я залез на яблоню, подхватил лютню и поспешил в мастерскую Килвина.

Позже тем же вечером я положил на музыку и все остальные руны. Это заняло несколько часов, но когда я закончил, у меня словно справочник завелся в голове. На следующий день Каммар подверг меня большому двухчасовому экзамену, и я его успешно прошел.

Для следующей стадии обучения в артной меня определили в ученики к Манету, пожилому шевелюристому студенту, с которым я познакомился в первые дни в Университете. Манет учился здесь почти тридцать лет, и все знали его как «вечного э'лира». Но хотя теперь получалось, что мы с ним в одном статусе, у Манета было больше практического опыта в артной, чем у десятка студентов более высокого ранга, вместе взятых.

Манет оказался терпелив и внимателен. На самом деле он напоминал мне моего первого учителя, Абенти. Только Бен скитался по миру, как непоседливый лудильщик, а про Манета все знали, что его единственное желание — остаться в Университете, если получится, до конца своих дней.

Манет начал с малого, научив меня простой формуле, необходимой для изготовления стекла удвоенной прочности и воронок для горячих веществ. Под его руководством я учился артефакции так же быстро, как и всему прочему, и очень скоро мы перешли к более сложным проектам, вроде теплоемов и симпатических ламп.

Предметы высокого уровня, такие как симпатические часы или жар-винты, были мне пока недоступны, но я знал, что это вопрос времени. К сожалению, времени у меня оказалось мало.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

ПЕРЕГОРАНИЕ

Я снова обрел лютню, и моя музыка вернулась ко мне. Но я быстро понял, что три года без практики не прошли даром. Работа в артефактной в последние пару месяцев укрепила и сделала жесткими мои руки, но не совсем в том ключе. Прошло несколько ужасных дней, прежде чем я смог играть свободно хотя бы по часу в день.

Возможно, я бы продвигался быстрее, если бы не занимался другими делами. Два часа каждый день я проводил в медике на осмотрах, бегая с поручениями, около двух часов отнимали математические лекции и вычисления и три часа — обучение у Манета в артной, знакомство с тонкостями артефакции.

Еще я проходил курс углубленной симпатии у Элксы Дала. Вне занятий Дал был очарователен, мягок и немножко забавен, когда на него находило веселое настроение. Но во время преподавания он то входил в образ безумного пророка, то вел себя как барабанщик на галере.