— Вы антисоветский элемент! — в сердцах выплюнула Лена.

— Тебе лет сколь?

— Какая разница?! — еще годами упрекнет?!

Женщина вздохнула, взгляд спокойный был, даже сочувственный, почти как у сестры Нади, когда Лена до хрипа с подругами при ней обсуждала пятилетки в один год, достижения в экономике и строительство магистралей, политику партии и будущее советского народа.

— Послушай-ка меня, девочка, я баба жизнью битая и не со зла, а подобру тебе скажу — не суди сгоряча, чего не знаешь и глупости всякие из головы выкинь. В жизни все могёт быть. Жизнь она ж не комсомольское собрание, начхать ей на все постановления. Ты своей головой думать научись, а потом уж глазами на меня сверкай. Я к чему тебя спрашиваю — к тому что знаю, каково это бабе вровень с мужиками воевать. Не место тебе с ними. Их дело война, твое сторона. Обиходить там, постирать, накормить, раны перевязать — одно, а вот по лесам под пулями бегать — другое. Шмальнут и нет тебя, и вся твоя светлая да чистая душа комсомольская к Богу отойдет, ничего-то не увидев.

— Бога нет.

— Да ну? — хмыкнула. — Только ему все едино — есть он для тебя али нет. Не о том речь, ты слышишь ли меня? У меня девок пятеро, а где пять там и шестая не в укор будет. Но если ж тебе милей с солдатней тереться…

— Они не солдатня! — чуть не заплакала девушка: да что ж это такое?! Да как она смеет?!. — И я не трус! И нет ничего грязного в том, что мы все вместе! Вы сами грязная, противная, если думаете всякие гадости! По себе людей не судят!

И выскочила прочь из избы.

Николай у дверей стоял, во двор в щелку поглядывал, пока бойцы кушали. Заметил, как Лена пулей в огород пролетела и заподозрил неладное. Кивнул Саше:

— Присматривай.

А сам за девушкой сторожась двинулся.

Лена за домом в лопухах села, скрючилась, себя за плечи обняв. Слезы ее душили, а наружу никак не выходили. Всхлипывала, а глаза сухие, и оттого на душе настолько плохо, что выть хочется.

Тут Николай некстати появился, сел рядом, поглядывая на нее:

— Кто-то обидел?

Лена головой мотнула, всхлип сдерживая: еще не хватало свою слабость ему показывать. Тоже ведь девчонкой считает. Узнает, что хозяйка ей у себя остаться предложила, наверняка скажет: правильно, оставайся.

— Я не ребенок!

Мужчина бровь выгнул, взгляд теплый стал и чуть насмешливый:

— Нет? Нет…

Лена успокаиваться стала: если он ее взрослой считает, значит не так все плохо.

— Она вас «солдатней» называла и всякие гадости говорила. Она против Советской власти.

— Так сразу и против? Ты из-за этого расстроилась или из-за ее грязных намеков? А в чем грязь-то? Про первое ничего не скажу — не слышал, а судить сгоряча не привык. А второе… К чистому никакая грязь не прилипает, так и запомни. И плевать кто что там мелет, язык как известно, без костей: мели Емеля, твоя неделя.

— Она сплетни мерзкие собирает и пересказывает. А еще мужа на войну не отпускает, долг защитника для нее ничто. Сама в избе сидит и его к юбке пристегивает. Еще на меня набросилась, что мне не место с вами.

Николай посерьезнел: права тетечка, мудрая видно женщина.

— А ты что?

— Я с вами. От начала и до конца! Я не собираюсь, как некоторые, на печи сидеть!

"Девочка ты, девочка", — вздохнул. Ладонь потянулась по волосам ее погладить, но как поднялась, так и опустилась.

Затылком в сруб уперся и руки на коленях замком сложил, уставился в край неба за лопухами и полем.