Затылком в сруб уперся и руки на коленях замком сложил, уставился в край неба за лопухами и полем.

— Знаешь, война это не только фронт, где все ясно и понятно: здесь ты, там враг. Война это… как бы тебе объяснить? Проверка на зрелость, причем каждого. Ты еще столько всего и всякого встретишь, что в конце концов и удивляться, и расстраиваться из-за пустяка разучишься. И тыл, дом, это не сиденье на печи, это работа, тяжелая, возможно еще тяжелее, чем с оружием управляться. Ведь армию, Лена, кормить надо, боеприпасами обеспечивать, обмундированием, техникой, а иначе много не навоюешь. И все это, пожалуй, главное, обеспечивают и будут обеспечивать вот такие как хозяйка женщины, простые и сильные. Хлеб из воздуха на стол не попадает, и человек на свет иначе, чем родившись, не появляется. А чтобы родился, нужен отец и мать. Мать больше, — покосился на нее: понимает ли?

Лена поняла, но по-своему. Взгляд нехорошим стал, с прищуром:

— Ты мне как она, пересидеть предлагаешь? Или может, обуза я вам?

Николай вздохнул:

— Знаешь, за что воюют?

— За Родину, за Сталина!

— За Родину, — кивнул. — А Родина что, по-твоему?

— Твоя страна!

— И всю страну знаешь? Про Тунгуску слышала?

Лена задумалась:

— А что там, ударная стройка?

— Нет, — улыбнулся. — Это речка в Сибири. Наша страна. Воевать за нее будешь?

— Да!

— Да. Но не в первую очередь, а в том числе. Потому что ничего ты о ней не знаешь. Не была никогда, и, в общем-то, ровно тебе на нее по одной простой причине — не сказал бы, ты о ней и не узнала.

Не понравился Лене разговор, чем-то беседу с Пелагеей напомнил. Насупилась:

— Тогда ты за что воюешь?

— За Родину. За свою мать и сестру, за друзей, за двор, в котором вырос, за детей, которых возможно не будет у меня, но они будут в принципе, есть. За их будущее. За тебя, — признался тише.

У девушки зрачки расширились. Смотрела в его глаза и понимала, что нужно отвернуться, стыдно вот так на него пялиться, а не могла.

— Есть вещи, за которые ты готов умереть, а есть вещи, на которые тебе все равно. И тут не столько воспитание, сколько стержень в человеке роль играет. Самое страшное это трусость и равнодушие, они друг другу на руку играют. Если заберутся в человека — все, кисель от него останется. Такой при любом порядке вольготно себя чувствовать будет, и выживет. Таких сейчас много вылезет.

— Давить таких надо!

— Всех слизняков не передавишь. Не стоит на них размениваться — нужно к своей цели идти и жить, как ты считаешь нужным, а не они.

— Собой пример подавать.

Мужчина плечами пожал: каждому свое.

— Людей много, и у каждого свое лицо, и своя правда. Не спеши того, кто свое, отличное от твоего мнения высказал, во враги записывать. Пелагея не враг, она помочь хочет. И права, предлагая тебе остаться. Она взрослая женщина и понимает, что тебя ждет, если ты с нами дальше пойдешь.

— Мы будем пробиваться к своим.

— Да. С боями. Перед нами не только угроза смерти стоять будет, но и плена. Голод, холод — об этом молчу, сама поняла уже. Взрослым мужчинам тяжело придется, а куда девочке? Пелагея спасает тебя, как может от смерти и грязи заслонить пытается.

— Значит, ты меня ребенком все-таки считаешь, — расстроилась. — Оставить хочешь.

— Не знаю, — признался с грустью. — Страшно тебя оставлять, но и с собой брать глупо.

У Лены улыбка сама на губы наползла: значит, она ему нравится. Нравится! — заколотилось сердце.