— Нас потом на аэродром кинули, человек пятьдесят. Остальных не знаю куда повели, — добавил глухо. — Ни еды, ни питья… Расчищали завалы с утра до вечера. На ночь как скотов в каптерку загоняли. Стоя спали. Кого там сесть — не повернуться — набито.

У Лены рыба в горле встала: ни туда, ни сюда. Сглотнула с трудом, отложила недоеденное. Бойцы на нее покосились, зашевелились.

— Сбежал — радуйся, — решил закрыть тему Перемыст.

— Чему? — глянул на него Фенечкин. Нехороший взгляд, черный.

— Ну что смотришь?! — вдруг рассердился Антон. — Я, что ли, тебя прессовал?! Мне дня с немчуками хватило, чтобы понять — падлы они, круче зверья.

— Гляди какой умный урка, — хмыкнул Дрозд.

— Кто? — не поняла Лена, но ее будто не услышали.

Перемыста к лейтенанту развернуло, уставился неприязненно:

— Ну и урка, и что?! Не человек, да? А я може больше человек, чем вы, потому что не слепой и своей головой живу! Что думаю — то говорю, и за галеты не продаюсь…

— Остынь, — тихо посоветовал Николай.

— Я — то остыну, — протянул, поднимаясь. Руки в брюки сунул, щурясь на Санина. — Только сперва, что думаю, скажу, раз пошла такая пьянка. Вы вот все с девчонкой марьяжитесь, поделить меж собой не можете и пристроить, куда не знаете. Вроде оставь, а вроде — как же?

— Рот закрой! — поднялся Александр, следом Николай. Лена же с недоумением на мужчин смотрела, ничего не понимая: она при чем? Кто кого марьяжит, и что это такое? Гнусное или нет? И причем тут Дроздов?

— Нет уж, договорю. Если ее возьмут с нами, — рукой на бойцов указал, — мужики соврать не дадут — дерьмо будет полное. У нас, в том конвое, фельдшерица была — Груня Станкевич. Так немцы ее распяли и всем составом прямо там сделали, да так, что ты своим тупым красноармейским воображением не представишь. Двое на гармошке играют, десять пялят и по кругу. А как натешились, к дереву привязали и грудь отрезали, а потом живот вспороли. Так и оставили.

Лену скрутило, затошнило, захотелось бежать, куда глаза глядят.

— Перестань! — приказал Санин Перемысту.

— Не пугай, — бросил Дроздов сжав ствол ПП так что пальцы побелели.

— А я не пугаю, в том и хрень — правду говорю, пусть и неприятную для чьих-то ушей. Возьмут девчонку с нами — солдатне на потеху отдадут, без разговоров. А вы посмотрите.

— Ты специально? — в упор уставился на него Николай, чувствуя, что еще пару слов и он ударит мужчину. Нет, не за сказанное — в том, что правду он говорит, сомнений не было. Ударит за то что тот пугает Лену и за то, что в душе у самого Санина от услышанного черти хороводить начали.

— Да! Потому что хочу, чтобы и вы и она это знали! И понимали, с чем играете! — закричал тот.

Пара секунд глаза в глаза и Николай опустил голову:

— Твое предложение?

— Оставить в деревне. Ей не место с нами.

— Может, вы меня спросите?! — не сдержалась девушка.

Бойцы дружно покосились на нее, переглянулись меж собой и зашевелились.

— Быстро доедаем, складываемся и переправляемся, — глухо постановил Санин. — Молча!

Лена озлилась отчего-то, рванула вверх, желая встать, но только приподнялась над травой — обратно приземлилась. В ушах звон и перед глазами туман. И словно ватой обложили — не продраться, не понять, что за ней…

Николай успел ее подхватить, на Антона уставился: довел? Молодец! В зубы бы тебе за такое паскудство!

— А я что говорил? — тихо бросил Перемыст.