Лена чувствовала себя отвратительно, что физически, что морально. Мысль о том, что она сознание потеряла, какая-то буржуазная девица, угнетала. А телу было все равно на метания души, его сотрясало от боли и озноба и голову нет-нет, обносило, и слабость все сильнее давила, как не пыталась девушка с ней справиться, прогнать.

Она смотрела на деловитую суету бойцов и все силилась понять, чем может помочь, а мысли — предатели вязли.

К ночи все было готово.

Первыми переплыли на тот берег Дроздов, Голушко, Летунов и Васечкин в лодке. Чертыхался тот сквозь зубы, на ногу ноющую от раны пенял.

Лену от холода било. Она стояла, смотрела вслед плывущим в темноте и тишине бойцам и на оставшихся косилась. Не хватало Пал Палыча, Гриши Полунина и Никодима. А спрашивать где они — страшно. Спроси, а вдруг скажут — погибли, а как со смертью примириться? Сколько можно множить в памяти убитых? Не выдержать — тяжел груз. Лучше не знать и думать, что остались они в какой-нибудь деревне, раненные, но живые. И они вернуться за ними, обязательно встретятся, как только советские войска пойдут в наступление. И пойдут, очень скоро пойдут — не может быть иначе.

И того, что Леня и Антон рассказали — тоже! Не может, и все!

Но все равно страшно до дрожи и хочется спрятаться, зарыться, заснуть, как какой-нибудь жук на зиму, чтобы проснуться и опять как раньше: легко, светло, понятно. Кончился кошмар, да и не было его. Сон, всего лишь сон, пусть и жуткий, пусть и дурной.

Одно только спросила у Николая:

— Что дальше?

Мужчина покосился на нее и промолчал. Не было ответа, сам не знал. Карты нет — на ней до Пинских болот только и было отмечено. А в них сидеть нельзя, бессмысленно. Чтобы приказ Банги выполнить — нужно места искать подходящие: с населенным пунктом рядом, чтобы питание бойцам обеспечить, глухие — чтоб немцы ноги обломали, пытаясь достать, и от мест дислокации воинских подразделений фрицев максимально выгодные — чтоб толк от налетов был.

Наобум искать те заповедные места придется. Не зная местности, не имея карты — только так и получится.

Или все-таки к своим пробираться?

Летунов обратно лодку пригнал. Вылез плечами передернул: бр-р:

— Студено.

— Как там?

— Спокойно.

Лейтенант махнул рукой Сидельникову, Камсонову, Скрябину на руки подхватил, в лодку усадил и толкнул от берега. Второй рейс.

— Я… плавать не умею, — ежась признался мужчине Фенечкин.

— В лодке поплывешь, как барин, — буркнул Перемыст. Так и переправились.

Николай от Вербенского неприятностей все ждал, но он слова не молвил, рядом поплыл, только обернулся пару раз на оставленный берег. А как вышли на другой, постоял и обратно ринулся, будто укусил кто.

— Куда?! — сдавлено рыкнул Санин. Но ни ответа, ни привета — гребет. Так и скрылся в темноте. Был рядовой Вербенский и нет.

— Свихнулся, — заверил Перемыст.

— Утоп, — охнул Камсонов.

— Вот дурак паря… Что ж ты натворил? — только и вздохнул Васечкин.

Лена же пошатнулась и без сил осела на мшистый пригорок.

Она отупела от ежедневных смертей и уже не понимала ни себя, ни окружающих людей.

Она вообще больше ничего не понимала, замкнулась и будто пропала.

Глава 9

Они брели по лесу и не понимали, куда идут. Горстка оборванных, грязных, обросших щетиной мужчин и доходяжная девчонка, с виду похожая на изнуренного ребенка. То еще воинство.

Все происходящее было сродни ирреальности и никак не принималось за действительность, хотя за неделю можно было бы если не привыкнуть, то принять.