Бойцы вокруг расселись, запах пустой ушицы впитывая. Голодные, понятно…

У Лены тоже в животе урчало. Она смотрела, как языки пламя лижут дно посудин, и улетала в прошлое, представляя, как Надя на керосинке варит щи, как картошка на сале шкворчит на сковородке, как булькает в кастрюльке горошница. И чудился запах не рыбы, а дома: легкий аромат «шипра», антоновки и печеного.

Пескарей выловили и на листьях лопуха раздали всем. Лене Николай принес, подал и рядом сел, свою порцию не спеша проглатывать.

— Давай помогу, — предложил, видя, что девушка тяжело справляется с разделкой рыбы одной рукой.

— Сама, — застеснялась. — Не маленькая.

— Раненая, а не маленькая, — проворчал, отбирая. Очистил от костей и только мякоть ей подал. — Ешь.

Лене неудобно было такой заботы, а еще неудобнее сознавать, что она приятна.

Вот и ела, сжавшись, да робко на мужчин поглядывая — лишь бы не на Колю. И замерла, глядя, как Леня не очищая, прямо с костями пескарей не ест — глотает.

— Давно не ел? — спросил Дроздов.

Парень на секунду остановился. Посмотрел хмуро на лейтенанта и, кивнув, опять рот набил. Сглотнул:

— Вообще не кормили, твари.

— Да-а-а, — протянул Голушко с сочувствием и пониманием.

— А вы борща и котлет ожидали? Ща, вам фрицы расстараются, — хмыкнул Антон.

Леонид уставился на него тяжело. Взгляд злой, горящий:

— Ты в плену был, курва гражданская?

— Недолго.

— А я долго! Пять дней! — выставил грязноватую пятерню. — Пять!!… Мы за эти дни такой марш дали!..

— То-то смотрю, ноги сбиты…

— Обувь-то где посеял? — спросил Саша, чтоб разрядить образовавшийся накал.

— Забрали! Всех подчистую разули!

— Да-аа, — опять протянул Голушко, глянул на свои потрепанные ботинки.

— И у нас снимали. Но не у всех, — кивнул Камсонов.

— А у нас все сняли: сапоги, ботинки, ремни! Из карманов все вывернули! И гнали, гнали!… Ребята стоять не могли… раненые… Пашку Зверева за то что упал — штыком. Махмуда… просто… просто так вывели и запинали, — голос парня садился, взгляд стекленел. Бойцы притихли слушая. Лена замерла, зрачки все шире становились от ужаса. — Политрук, мужик замечательный, как отец нам был… ранили его, контузия… Они командиров и политруков без разбору в расход. Выводят и… А то и тешатся. Лейтенанта Кочмарева к столбу телеграфному привязали голым и штыками звезды вырезали. Мы с политрука гимнастерку стянули, чтоб фрицы и его… А они как-то поняли, кто он. Вытолкали, на колени поставили и давай глумиться, акцию значит, показательную устраивать. Глаза выкололи, уши отрезали, а потом… Говорит один, да словно русский, не отличишь по говору: кто расстреляет комиссара, тому галеты и свобода.

И смолк. Сидит как неживой, голову свесив.

— И чего? — шепотом спросил Васечкин, во все глаза разглядывающий солдатика.

Леня очнулся, исподлобья посмотрел на него и выплюнул:

— Ничего. Нашлась сволочь, продалась за галеты.

— Выпустили? — поинтересовался Перемыст.

— Да. Пистолет даже дали. Шел потом с конвоем, отстреливал, кто из наших падал или шел медленно.

— Вот падаль! — взвился Васечкин, кулаком о траву грохнул.