Бенджамин Эфраим представлял собой человека, старавшегося внести диккенсовскую струю в унылую жизнь провинциального адвоката. Он уже почти достиг такого состояния. Его комната, уставленная стеллажами с книгами, тускло освещенная, с потертыми кожаными стульями с салфеточками, могла служить декорацией к очередной телепостановке «Холодного дома». В ней царила атмосфера каштанов и пудингов, старых глиняных трубок и сладкой вишневки в красных графинах. Сам Эфраим явно принадлежал к числу самоуглубленных эксцентриков, которые любят появляться на публике, одевшись в викторианские костюмы, с таким видом, будто они ищут Шерлока Холмса или Николаса Никльби, чтобы дать им какое-то поручение.

Траурным голосом он огласил завещание пункт за пунктом. Оно было недлинным и не содержало никаких сюрпризов. В тесном гардеробе жизни Рональда Ханта не нашлось никаких скелетов, а если они и были, он хорошенько скрепил их нитками и сургучом, чтобы они не могли греметь костями и пугать детей. Большая часть денег — то немногое, что осталось от них, — отходила к вдове до конца ее дней. Небольшие подарки полковник оставил внукам. Завещание не меняло ничьей жизни. Это была очень незаметная смерть, с самыми обыкновенными последствиями. Трое детей обменялись рукопожатиями с Эфраимом и покинули его кабинет, едва ли более богатые, чем входили в него, и такие же печальные.

Они вместе перекусили у «Рэндольфа» — семья, которая больше не была семьей. По каким-то причинам разговор перешел на любовь. Они говорили о ней по очереди, как о чем-то, что можно найти, выиграть или завоевать, что можно сохранить или потерять, как состояние, как награду за доброту, веру или терпение. Майкл ничего не говорил, слушая их болтовню, их предположения и догадки. Он знал, что если заговорит, то только смутит их, да, возможно, и себя.

Сейчас он понимал, что любовь — это совсем иное, ее не купишь, не приобретешь и не завоюешь, она не приходит как результат терпеливых молитв или длительного вожделения. Она спускается, простая и бесформенная, откуда-то с высоты, полностью поглощает и сжигает тебя, никому не подвластная, неуправляемая и таинственная. И когда она посетит тебя, поселится в тебе, ты уже никогда ничего не сможешь сделать, чтобы изгнать ее.

— Дорогой, что с тобой?

Его мать встревоженно глядела на него через стол. Все приступили к десерту. Майкл заметил, что едва притронулся к своей тарелке.

— Я в полном порядке, мама. Я просто... задумался.

— Ты чем-то озабочен весь день.

— Извини. Я не хотел тебя тревожить.

— Дорогой мой, почему бы тебе еще немножко не пожить дома? Тебе нужно отдохнуть. Зачем тебе так скоро возвращаться? Я уверена, что ты можешь найти себе замену.

— Да, Майк, — сказала Анна, всегда готовая поддержать любой проект матери. Только она одна по-прежнему называла его Майком. — Оставайся. Мы так редко тебя видим. Мальчикам редко выпадает возможность пожить вместе с дядей. Верно, мальчики?

Ребята послушно кивнули и вернулись к рисовому пудингу. Майкл привез им из Каира кинжалы с серебряной чеканкой, но они проявили к подаркам только вежливый интерес; красота не трогала их сердец, их манили компьютерные игры и видео.

Майкл покачал головой.

— Извини, — повторил он. — Это невозможно. Я обещал кое-кому, что вернусь в среду. Одному другу. У него есть для меня важная работа.

Пол резко поднял глаза.