Келли постаралась сосредоточиться на еде, но из этого ничего не вышло. Вкуса пищи совсем не ощущалось.

Значительно позже, когда мыла посуду и расставляла ее на полки, она даже не могла вспомнить, ела ли вообще в этот вечер. Перед ней неотступно стояли его глаза, в ушах звенел дрожащий голос.

Она очень рано отправилась к себе в комнату, а мысли беспокойно метались: что же было бы, если бы они действительно обручились? Тогда она наконец-то почувствовала бы себя надежно, уверенно, ей не пришлось бы больше беспокоиться о завтрашнем дне, о том, где найти средства, чтобы обеспечить себе пропитание. Не надо было искать место, где жить, человека, который стал бы о ней заботиться, да и – что скрывать? – думать о карманных деньгах, чтобы покупать то, что захочется.

Келли улеглась в постель, до подбородка натянула одеяло и устремила глаза в потолок. Неужели когда-нибудь кто-то по-настоящему ее полюбит, неужели у нее тоже будет свой собственный дом, где станут резвиться дети? Респектабельная семья, любящий муж…

Она подавила вздох. Перед глазами по-прежнему стоял образ смуглого метиса. Казалось, что он был сотворен из эбенового дерева и бронзы.

Словно уловив страстное томление ее мыслей, рядом с кроватью появился Калеб. Огромной, огрубелой, но такой нежной ладонью погладил ее по щеке, пропустил пальцы сквозь волосы, провел по виску. С губ сорвался едва слышный шепот, в котором угадывалось ее имя. Голос сразу же обволок ее сладостной пеленой. Глухо вскрикнув, Келли потянулась к мужчине, и Калеб лег подле нее на широкую кровать.

Короткое мгновение оба смотрели друг другу в глаза, и вот ее губы накрыли рот Калеба. Поцелуй его был жарок, руки блуждали по ее телу, дотрагивались до самых сокровенных местечек, которых никто прежде не касался, заставляли вздрагивать от неведомого доселе возбуждения, похожего на муки. Ничего подобного раньше ей не приходилось испытывать.

– Покажи мне, – взмолилась она, – научи, что делать дальше.

Он раздвинул губы в улыбке, сверкнул белоснежными зубами, неправдоподобно яркими на фоне бронзового лица, и засмеялся. Но почему-то тембр голоса был похож на голос Ричарда Эштона, тычущего в нее пальцем и кричащего, что она непременно пойдет по дорожке своей матери, что в базарный день ей и двадцати пенсов никто не даст…

В холодном поту Келли вскинулась на подушках, отчетливо слыша собственный крик. И только теперь ей стало ясно, что это был сон.

Она села, стараясь унять бьющееся сердце. И увидела, что дверь спальни распахнута настежь.

– Келли? Что с тобой?

Калеб. Она с облегчением перевела дыхание.

– Нет-нет, все нормально, – проговорила девушка дрожащим голосом. – Сон дурной приснился, только и всего.

Перечеркнув мощным силуэтом плотную ночную тьму, он подошел к кровати. Хоть Келли и знала, что разглядеть он сейчас ничего не сможет, инстинктивно натянула на себя одеяло.

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо.

Он чуть помедлил, подавляя в душе единственное желание – обнять ее, успокоить, убаюкать, но, зная, что, едва дотронется до нее, не сможет себя остановить, сдержал обуревающие его эмоции.

– Ну тогда спокойной ночи.

– И вам того же.

Напряженный слух Калеба уловил тихий шелест постельного белья.

Предательская мысль метнулась в голове: куда как просто взять и прямо сейчас забраться к ней в постель, разбудить дремлющее в ней желание, растормошить. Всякий раз, когда он дотрагивался до нежной кожи Келли, возникала эта мысль и молнией раскалывала мозг. Келли необходим человек, способный выпустить на волю ее чувства, показать, как прекрасны могут быть отношения между мужчиной и женщиной. И этим человеком жаждал стать он, Калеб.

Пройдя через спальню, он вышел в холл.