Солнце стояло уже высоко; в прозрачное небо, закручиваясь спиралями, лениво тянулись дымки костров, на которых готовилась еда. Несколько женщин склонились над растянутыми на земле с помощью колышков телячьими шкурами. Чуть поодаль кучка мужчин собралась вокруг одного из вигвамов; они целиком погрузились в какую-то азартную игру, в которой, как ей удалось разглядеть, использовались тросточка и два разноцветных камушка. Троица совсем несмышленых девчушек расположилась рядом, баюкая примитивных куколок, слепленных из пшеничной муки и дикого меда. Калеба нигде не было видно.

Только Келли принялась раздумывать, что делать дальше, как увидела идущего к ней метиса, едва прикрытого тесной набедренной повязкой, в которой он накануне ночью отплясывал в общем кругу. Обут он был в мокасины, и больше на нем ничего не было. Совсем ничего. Волосы, убранные со лба и поддерживаемые узкой красной повязкой, красиво падали на плечи. Келли внутренне содрогнулась от злости – не на него, нет, на свою реакцию, на затрепетавшее в груди сердце. Надо держать себя в руках, а то вспыхнула от одного его вида…

Но сделать с собой девушка ничего не могла. Как было не восхититься мощной обнаженной грудью, широким размахом плеч, освобожденных от одежд, мужской притягательностью отточенной фигуры! Никакие заклинания тут, увы, не помогут.

– С добрым утром, – произнес Калеб и протянул ей плошку. – Уверен, ты ужасно проголодалась.

– Спасибо. – Келли подозрительно уставилась в плошку, на ее лбу прорезалась морщинка.

– Что смотришь? Бисквиты на десерт у них, знаешь ли, все вышли, – усмехнулся метис.

– Никогда не ела тушеную говядину на завтрак, – медленно проговорила Келли. – Это ведь… говядина, не так ли? Мне часто говорили, что индейцы употребляют в пищу мясо своих собак…

– Это говядина, Келли, – посуровев, сказал Калеб, – а собак они едят только тогда, когда больше есть нечего.

Келли, так до конца и не верившая в то, что индейцы питаются собачьим мясом, в ужасе уставилась на Калеба.

– Если сильно проголодаешься, съешь что угодно. – Голос Калеба стал резким. – Он помолчал, потом глухо добавил: – Извини, я не хотел быть грубым.

Ему вспомнились жуткие суровые зимы, когда у индейцев почти не было пищи, а из каждого вигвама раздавался жалобный крик детей, и крик этот не давал заснуть по ночам. Припомнилось и то, как его родной дед напрочь отказался от еды, чтобы семье его дочки не пришлось погибнуть от голода.

Калеб с трудом отогнал безрадостные воспоминания и вернулся в сегодняшний день.

– Знаешь, а тебе идет это платье, ты в нем такая красивая.

– Правда?

– Да.

Сверху платье было облегающим, что выгодно подчеркивало грудь девушки, и свободно падало вниз, лишь слегка обрисовывая линию талии и мягко обтекая стройные бедра. Проймы на рукавах и кайму подола украшала легкая бахрома, колыхающаяся при малейшем движении.

Под восхищенным взглядом метиса Келли покраснела. Как же приятно услышать, что он находит ее привлекательной!

– Ты тоже очень миленький, – вырвалось у нее, и она тут же вспыхнула до корней волос. Надо же ляпнуть такое!

– Миленький? – хохотнул Калеб. – Уж кем меня только не называли, но «миленьким» никогда.

– А где… где ковбои, которые приехали с нами?

– Я с ними расплатился и отослал домой. Им не терпелось убраться восвояси, да и индейцам не нравилось их присутствие.

Келли кивнула, уселась на землю и приступила к еде. Мясо было на удивление мягким и сочным, подлива приправлена шалфеем и диким луком.