– Постой, а как же… – начинает отец, но Анна не дает ему договорить.

– Возможно, Тим – это собирательный образ, сочетающий все то, что делало ее счастливой. Зверь Индиго – все то, чего она боялась и ненавидела. А сама рукопись – это вовсе не терапия с целью самоисцеления. Мириам написала свою книгу для мужа, это был ее крик о помощи, последнее признание в любви и мольба, которую он не услышал.

– Анна, я не очень понимаю, о чем ты говоришь, – качает головой обескураженный Райан Одли.

– «Я прошу тебя, читающего сейчас эти строки: если не готов разбиться, не ищи». Мири собственной рукой написала эту фразу на трех сотнях книг незадолго до своего исчезновения. – Подняв голову, Анна какое-то время не моргая смотрит в потемневшее лицо отца и выдает именно ту версию, которую до этого момента считала абсурдной: – Я думаю, что Мириам все еще жива, папа.

Алан Флеминг

Чтобы попасть в палату интенсивной терапии, мне пришлось использовать все свои навыки убеждения вкупе с финансовым вознаграждением. Не менее сложно было затребовать выдать мне личные вещи Бенсона, которые были на нем в момент госпитализации.

Нет, интересует меня вовсе не тряпье старика, а содержимое пластикового контейнера, куда медперсонал сложил снятые с шеи Камерона шнурки с крестами. Я сгребаю их в кулак, пихаю в карман выданного мне больничного халата и только потом в сопровождении лечащего врача Бенсона направляюсь в реанимацию. Все происходит как в каком-то наркотическом бреду, хотя удивляться чему-либо, искать логические основания своим действиям я перестал уже очень давно.

Я и сам не до конца понимаю, зачем это делаю. Закоренелый атеист, написавший десятки кровавых ужастиков, а собираюсь поступить как один из своих несуществующих персонажей. Попахивает бредом и полным сумасшествием, но, когда не остается разумных доводов, в ход идут безумные идеи.

– Какие шансы, что он выйдет из комы? – кивнув на опутанного трубками и капельницами пациента, спрашиваю я у дышащего мне в спину доктора Тэрренса.

– Пока мистер Бенсон стабилен, но обнадеживать вас не буду, – деликатно отзывается врач. – Сами понимаете, что возраст и сопутствующие диагнозы практически не оставляют шансов.

– То есть он умирает? – сухо уточняю я, не отрывая взгляда от наполовину скрытого кислородной маской лица.

– К сожалению, – сочувственно подтверждает доктор Тэрренс.

– И ничего нельзя сделать?

– Скажу прямо. Его спасет только чудо.

– Не думал, что врачи верят в чудеса, – с холодной иронией произношу я.

– Неважно, во что верим или не верим мы. Верить должен мистер Бенсон, – философски произносит собеседник, вставая рядом со мной. – Верить в исцеление, хотеть выжить и бороться. В моей практике бывали единичные случаи, когда безнадежные пациенты внезапно шли на поправку, в то время как другие с идентичными диагнозами умирали. Но боюсь, что ваш тесть не из тех, кому есть за что цепляться. Такие тяжелые пациенты жаждут покоя, а не продолжения своих мучений.

– Бороться за жизнь можно по разным причинам, – негромко произношу в ответ. – Иногда не ради самой жизни.

– Вы о страхе смерти? – понимающе кивает док. – Поверьте, я редко такое говорю, но в случае с мистером Бенсоном смерть – это освобождение.

Ох, как же сильно он заблуждается! Но док прав в одном: неважно, во что мы верим, верить должен Камерон Бенсон. И вовсе не в исцеление, а в то, что за чертой смерти его ждет настоящий ад.