— Ты мог бы рецензировать больше книг, — сказала Джина.

— Я не могу рецензировать больше книг. — На столе перед Ричардом лежал толстенный том — биография Фанни Берни. К ближайшей пятнице Ричард должен был написать о ней 2000 слов для одного известного своими мизерными гонорарами ежемесячного литературного альманаха. — Я и так пишу по рецензии в день. Я не могу делать больше. Я и так пишу рецензии на все книги, какие есть. Больше просто нет книг.

— А как насчет всей той нехудожественной прозы, которую ты якобы собирался писать? Как насчет путешествия в Сибирь?

— Я не поеду.

— Мне не хотелось этого говорить, потому что это, по крайней мере, постоянный доход, но ты мог бы отказаться от «Маленького журнала».

— Это всего один день в неделю.

— Да, но потом ты дома целыми днями строчишь эти «вставки». Задаром.

— Это часть моей работы. Редакторы всегда пишут «вставки».

И он вспомнил их имена, словно увидел выбитыми на мемориальной доске: Эрик Хенли, Р. Ч. Сквайерс, Б. Ф. Мэйхью, Роланд Давенпорт. Все они писали «вставки». И Ричард Талл. Конечно, вы помните весьма спорные нападки Р. Ч. Сквайерса на поэтов-авангардистов. Невероятно, но старик Сквайерс был все еще жив. Ричард видел его время от времени: как-то раз в телефонной будке на улице Ред-Лайон-стрит — с не поддающимся расшифровке выражением лица он смотрел на толпу перед входом в школу иностранных языков. А в другой раз он ползал на четвереньках в переходе за пивной «Старый весельчак».

— Задаром, — повторила Джина.

— Это верно.

— Этот «Маленький журнал» никто не читает.

— Это так.

Одними из последних у Ричарда были «вставки», посвященные женам писателей, — типология писательских жен. Гвоздем программы послужила биография Хемингуэя, который, по утверждению Ричарда, был женат на представительницах разных типов. (Обычно Ричард наотрез отказывался от разных умных заголовков, но в данном случае он смирился с неизбежным «По ком звонит колокол».) Как они все уживались? Муза, Соперница, Подруга сердца, Рабочая лошадка, Судья… Конечно, были еще многие и многие другие. Жены-соратницы, как Мэри Шелли, жены-жертвы, как Эмили Теннисон, пресвятые девы, как Джейн Карлейль, и великое множество обрюзгших сиделок, как Фанни Стивенсон… К какому типу принадлежала Деметра Барри? К какому типу принадлежала Джина Талл? Возвышающие над собой и над миром, вносящие смуту, опустошающие душу любовницы? В любом случае это уже не имело значения. Джина решила оставить эту компанию. Она не бросала Ричарда, пока еще нет. Но она прекращала быть женой писателя.

— Хорошо, ты не можешь расстаться с «Танталусом», это работа приличная и к тому же постоянная. Ты сам так говоришь. Но ты мог бы отказаться от курения, выпивки и наркотиков. И тряпок. Дело не в том, что ты много тратишь, а в том, что ты столько не зарабатываешь.

— Я не могу бросить писать романы.

— Почему?

Потому что… потому что тогда он остался бы один на один со своими переживаниями, не переведенными на литературный язык, не переданными бумаге и читателю. Потому что тогда он остался бы один на один с жизнью.

— Потому что тогда у меня останется только это.

Кухня — синий пластмассовый тазик с трусами и майками мальчишек, жесткая черная сумка на стуле, разинувшая свою голодную пасть, тарелки, ложки, салфетки, появляющиеся на столе по утрам, восемь коробок с хлопьями в целлофановой упаковке: все это складывалось в зримый образ того, что он имел в виду.