На этот раз Скуззи смотрел на дом не из фургона, а из своего «косуорта» (тонированные стекла, белая обивка, низкая посадка гоночной машины). Он рассматривал дом не как произведение архитектуры и даже не как объект недвижимости, а как мозаику из разного рода уязвимых мест. Он смотрел на дом как робот-автомат — по внутреннему сигналу объектив его внутренней камеры автонаводился, а потом срабатывала вспышка. С точки зрения безопасности балкон на втором этаже был просто курам на смех. Но представься удобный случай, и Скуззи попытался бы проникнуть в дом прямо через парадный вход. Ведь здесь ему ничего, кроме информации, не нужно.

Давайте посмотрим на дом с другого места. Вот окна в хозяйской спальне. Стекла в них слегка подрагивают.

Кто может проникнуть туда — непрошеный гость, шпион, частный сыщик? Туда хочет проникнуть Ричард Талл. Не телесно, не живьем. Он хочет сделать с Гвином то, что Гвин сделал с ним. Он хочет убить его сон. Он хочет вложить информацию в сон спящего; тогда они будут квиты.

Но я туда не пойду. Я туда не пойду, пока. Просто не пойду, и все.

~ ~ ~

Всем было вполне очевидно, что Гвин и Деметра Барри — идеальная пара.

Достаточно было только взглянуть на них, чтобы понять: этот брак из тех, что заключаются на небесах.

Они постоянно держались за руки (они были в прямом смысле слова «неразлучны»). Он постоянно называл ее «любовь моя». Она постоянно целовала его в щеку. Они были любящей и нежной четой, совершенным идеалом, мечтой. Даже Ричард был вынужден с этим согласиться: для него это было совершенно тошнотворное зрелище. Журналисты, ведущие разделов светской хроники, такие как Рори Плантагенет, отмечали, что во время разных вечеринок и торжеств Гвин и Деми с трудом отрывались друг от друга, когда динамичные законы общения вынуждали их ненадолго расстаться. Было известно, что Гвин впадает в восторженно-мечтательное состояние, когда жена от него немного отходит. «Я просто смотрю, — обычно говорил он, очнувшись от транса. — Просто любуюсь моей леди». (Ричарда, если ему случалось оказаться поблизости, обычно начинали одолевать «черные» видения: кувалдой в переулке, пырнуть стамеской на темной лестнице…) Журналисты, бравшие у Гвина интервью и писавшие о нем очерки, не раз отмечали, как озаряется его лицо, когда в дверях гостиной появляется леди Деметра с чайным подносом, на котором неизменно красуется шикарная коробка любимых шоколадных конфет Гвина. (Читая об этом, Ричард тоже весь озарялся. В клубах сигаретного дыма ему виделся крадущийся по улице темный тип с монтировкой в одной руке и острым горлышком разбитой пивной бутылки в другой.) Четвертая серия «Семи высших добродетелей: Безграничная любовь к жене» запечатлела чету Барри. Вот, взявшись за руки и сплетя пальцы, они прогуливаются на фоне белочек, зеленых лабиринтов и подернутых ряской прудов в Холланд-парке. А вот жена писателя, нахмурив брови, с интересом склоняется над его плечом, в то время как писатель с улыбкой что-то бормочет, глядя на экран своего монитора. Потом вы застаете их во французском ресторане недалеко от дома за десертом — они кормят друг друга с ложечки капающим подтаявшим мороженым. Гвин говорит в камеру о постоянной потребности делать друг другу подарки — «небольшие вещицы, но всегда чуть дороже, чем следовало бы». (Ричард, сидевший перед телевизором и вяло пытавшийся острить, на эту фразу отреагировал очень бурно: где бы найти громилу, головореза, чтобы расквасил эту наглую рожу.) Деми была богата. Но и Гвин теперь был богат. Он был умен. И она теперь тоже. Ее отец со своей тростью в своем изрытом колесами экипажей поместье; и его отец, валлиец, в спортивных штанах на грязных улицах. Любовь соединяет.