— Вот ты спросил меня, как эта территория называется, — продолжил Круль, не обращая внимания на отсутствие реакции со стороны Ивана, — и не проявил никаких эмоций, а Дьявол — ржал.

— Что? — удивленно спросил Иван. — В смысле?

— Нет, не прикидывался конем, а смеялся, — пояснил Круль. — Вначале так просто хихикнул сдавленно, будто увидел что-то неприличное, а потом прыснул и заржал уже в голос. Странное, доложу тебе, зрелище — смеющийся повелитель Бездны и князь Тьмы.

— Так он на человека похож?

— Ну… Не так чтобы совсем, но некая антропоморфность имеет место быть. Отдаленная, но тем не менее… Так я ему больше ничего и не сказал, стоял и тупо ждал, пока он отхохочет. С потолка сыплется пыль и пепел, стены дрожат, обслуга впала в ступор и вибрирует, а он хохочет и хохочет… А потом вдруг замолчал, стал серьезным и каким-то даже печальным и приказал мне убираться и помнить свои обязанности.

— Какие?

— Свои. Я и пошел. Времени почти не было, но я успел немного порыться в нашей библиотеке, там, старые путеводители, книги и все такое… — Круль снова замолчал и молчал до тех пор, пока Иван не сдался и не спросил: «И что?» — А ничего. Получается, что до Возвращения это место было одним из самых плодородных районов Святой Земли. Там сады, огороды, сезон дождей и четыреста миллиметров осадков. Вот ты скажи, похоже это на самое плодородное место? И, кстати, местность здесь была вполне себе ровная. Нет, на фотках есть холмы, такие пологие, приличные, сглаженные. Я, как сюда въехал, поначалу решил, что ошибся и не там свернул.

Из-за горизонта выглядывала самая верхушка солнца, тающий огненный сугроб. Желтый сегмент плавился и растекался по линии горизонта.

— Как думаешь, чего Дьявол ржал? — спросил Круль.

— А что, Дьявол не ржет? — поинтересовался Иван.

— Злой ты, Ваня, неприятный желчный тип. И серой от тебя не пахнет. Ты мне скажи, Ваня, когда ты грехи Фомы на себя брал, что испытывал? Какие были ощущения? Я серьезно спрашиваю, Ваня!

Иван не ответил.

— Вот, например, когда я подписал Договор, так сразу почувствовал, как по всему телу прокатилась волна горячая, с ознобом. Шух! Кровь бросилась в лицо, голова закружилась, и я почувствовал сильный запах серы и с легкой печалью осознал, что отныне этот запах всегда будет со мной… а ты? Что ты почувствовал? Было ощущение потери или, наоборот, приобретения?

Ничего такого не было, мысленно произнес Иван. Ничего. Вкус хлеба, хруст крупной соли на зубах… и отвращение к самому себе. Страх? Страх пришел потом. И наплевательское отношение к своей жизни — тоже потом. Самое первое, что Иван испытал там, в заброшенном разваливающемся доме, была жалость к Фоме Свечину, с разорванным горлом, умирающему и просящему помощи.

Жалость — это хорошее чувство? Или прав был дед, когда говорил, что жалость угробила больше народу, чем чума и война вместе взятые?

— Что там наши покойники? — спросил Круль.

— Дались тебе эти покойники, — отрезал Иван.

— Лежат?

— Лежат-лежат, им здесь нравится.

— А солнце уже село, — сказал Круль. — И совсем скоро…

— Камни горячие…

— И что?

— Ну если камни горячие, то нас в приборы ночного видения особо не рассмотришь. Придется им подождать немного, пока остынет все…

— Хороший ты человек, Ваня, наивный до глупости. Люблю таких! Сколько мы с такими Договоров подписали — не счесть. И все ради чего-то хорошего, естественно.