Разум доказывал, что нечего терять время на переживания, на попытку истолковать что-то по человеческим правилам. Разум доказывал, что в этом замке ему грозит ужасная и серьезная опасность, что у него есть лишь слабая надежда — в указании, что Банитчи и Чжейго должны оставаться здесь — и еще более безумная надежда, что, может быть, Табини был вынужден предать его, и что Табини держит Банитчи и Чжейго здесь, под рукой, не без причины… безумная надежда на маловероятное спасение…

Но все это очень слабая, очень отдаленная возможность, если вспомнить, что Табини счел необходимым вообще написать такое письмо.

А если Табини согласился рискнуть жизнью пайдхи, а вместе с ней — и всеми преимуществами мосфейрской техники, то неизбежен вывод: над властью Табини нависла настолько серьезная угроза, что устоять перед ней Табини не мог.

Или же можно заключить, что пайдхи полностью провалился в попытках понять ситуацию.

А это тоже не дает никакой надежды.

Он протянул письмо обратно Сенеди, надеясь, что руки дрожат не очень заметно. Он не боялся. Он находил все это удивительным и странным. Ясно он понимал только комок в горле и холодную бесчувственность в пальцах.

— Нади, — проговорил он негромко, — я не понимаю. Так это вы пытались убить меня в Шечидане?

— Не прямо. Но и отрицание не послужит правде.

Табини вооружил меня вопреки Договору.

Сенеди застрелил убийцу здесь, перед замком. Разве не так?

Замешательство громоздилось вокруг Брена все более высокой кучей.

— Где Банитчи? И Чжейго? Они обо всем этом знают? Они знают, где я нахожусь?

— Они знают. Я уже сказал, что отрицание ответственности было бы ложью. Но я хочу также признать, что мы смущены действиями нашего ассоциата, который обратился к услугам лицензированного профессионала для позорного деяния. Гильдия была смущена поступком одиночки, действовавшего по личному убеждению. Я лично — стыжусь из-за инцидента с чаем. Более того, вы приняли мои извинения, что делает мой долг в данный момент еще тяжелее, нанд' пайдхи. Я уверяю вас, что в этой конфронтации нет ничего личного. И все же я сделаю все, что сочту необходимым, дабы выяснить правду в этой ситуации.

— В какой ситуации?

— Нанд' пайдхи! Вводили ли вы нас когда-либо в заблуждение? Говорили ли вы нам когда-либо не всю правду — или что-то кроме правды?

Личное и профессиональное отношение к риску не позволяло Брену принимать решения очертя голову или действовать на основании сиюминутных мотивов, когда говоришь с человеком, границ осведомленности — или неосведомленности — которого не знаешь. Он попытался подумать. Он попытался быть предельно осторожным.

— Нади, есть случаи, о которых я могу знать… какая-то незначительная техническая деталь, схема, режим работы — что-то из чисто технической области — которую я не представлял соответствующему техническому комитету или не сообщал айчжи. Но это не значит, что я не собирался ее сообщить, не в большей степени, чем когда-либо другие пайдхиин оставляли при себе то, что знали. Нет такой области техники или технологии, которую я намеренно оставлял при себе — когда-либо.

— Приходилось ли вам когда-либо в сотрудничестве с Табини вносить дополнительные числа в передачи с Мосфейры на станцию?

Боже!

— Спросите у айчжи.

— Были ли эти числа представлены вам айчжи?

— Спросите у него.

Сенеди пролистал свои бумаги, потом еще раз, и его темное лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

— Я спрашиваю у вас, нанд' пайдхи. Были ли эти числа представлены вам айчжи?

— Это дело Табини, а не мое.

У Брена похолодели руки.