Сию минуту никого нигде не слышно. Это может означать большие потери, а может означать, что просто все сидят тихо и ждут, пока шевельнется противник.

Атеви видят в темноте лучше, чем люди. Для атевийских глаз в этом проходе вполне достаточно света — если кто-то сюда смотрит.

Он перекатился на четвереньки, встал и тихо-тихо прошел в глухой конец прохода, в тупик; снова сел и попытался думать — потому что если добраться до Банитчи, до Сенеди или любого из охранников и если принять, что это не только мои враги, но и враги Илисиди, — тогда есть надежда, что кто-то знает, куда идти (сам-то я ни черта не знаю); и имеет оружие, которого у меня нет; и обладает военным искусством, которым я не обладаю, а потому сможет вывести нас отсюда.

Можно попробовать двинуться вниз, выбраться обратно в лес — но дураки они будут, если не следят за воротами.

Допустим, удастся сбежать в дикую местность… нет, есть еще городок, о котором они упоминали, Фагиони — только мне никак не выдать себя за атеви, а Сенеди — или Илисиди, кто-то из них, — говорил, что если мятежники захватят Уигайриин, то и Фагиони окажется опасным местом.

Можно попробовать выжить на подножном корму и просто идти, пока не доберешься до какой-нибудь политически прочной границы — но ботанику я изучал черт-те сколько лет назад, попробую одну ягодку, другую — а после нарвусь на что-то неподходящее и отравлюсь.

И все же, если ничего лучшего не подвернется, это какой-то шанс человек может некоторое время жить без пищи, пока есть вода для питья, и наверное, придется рискнуть — но у атеви ночное зрение намного лучше, и слух довольно острый, так что сейчас даже шелохнуться рискованно.

Дальше: Банитчи должен был видеть меня впереди, на лестнице, и если Банитчи и Чжейго еще живы, есть хотя бы небольшая надежда, что они меня найдут. В конце концов, следует помнить, что я представляю ценность для всех — и для тех, кого сам хочу найти, и для тех, с кем встречаться никак не желаю.

А мои собственные ценности… к сожалению, ничего не удалось. Компьютер я потерял. Куда девался человек с моими вещами — понятия не имею, не знаю даже, жив он или мертв, а пойти искать не могу. Что за чертова каша…

Он обхватил себя руками под дождевиком, который хоть немного сберегает тепло, но совершенно не греет в тех местах, где тело опирается на холодные от дождя кирпичи и булыжник.

Чертова каша, и во всей этой неразберихе несчастный пайдхи не представляет из себя ничего, кроме обузы, — и для Илисиди, и для Табини.

И сидит сейчас несчастный пайдхи, морозит себе задницу в тупике какого-то древнего прохода, откуда некуда деваться, даже если услышишь приближающуюся облаву, и спрятаться некуда, и систематическое прочесывание территории наверняка тебя обнаружит, если так и будешь сидеть и ничего не делать, — может, попробовать хотя бы вернуться назад, спуститься к тому месту, где в последний раз видел Банитчи и Чжейго… и где наверняка охраняет ворота одна сторона или другая.

С атеви даже один на один голыми руками не справиться. Найти бы где-нибудь отвалившийся от стены кирпич…

Если…

Он услышал, что кто-то двигается. Застыл, затаив дыхание, пока через несколько секунд звук не прекратился.

Завернул дождевик вокруг себя поплотнее — не дай Бог, пластик зашелестит. Потом, придерживаясь рукой за стену, чтобы не скользнули и не шаркнули онемевшие от холода ноги, он поднялся и пошел, тихо и быстро относительно быстро, ноги как ватные, не побегаешь — пошел к выходу из прохода, больше тут идти некуда.

У выхода по-прежнему лежало тело охранника. Брен потрогал его, чтобы удостовериться, что не бросил раненого, но тот уже был холодный.

Мертвец — вот мой единственный товарищ. Но все же в этом проеме старинная кладка образует укрытый уголок, где достаточно места, чтобы втиснуться и спрятаться мелкому по здешним меркам землянину, и есть трещина, через которую можно видеть дорогу за чахлыми сорняками.