Несколько дней — а то и несколько недель, если сумею столько остаться на свободе. Дождливый сезон. От жажды не умру, даже если все время буду отсиживаться среди развалин. Человек может прожить без пищи неделю, даже больше, если не двигаться. Просто нужно найти место — любое место, но лучше такое, откуда хоть немного видно, кто прилетает и улетает.

Он увидел впереди, возле летного поля, какие-то старые цистерны, то ли для масла, то ли для топлива, он не мог сказать, но вся земля вокруг заросла бурьяном — судя по всему, цистернами давно не пользовались. Вот тут, может быть, удастся спрятаться, в том месте, где они подходят к стене — враги будут ожидать, что он где-то внизу, ближе к воротам, а не сидит на самом краю аэродрома и наблюдает за ними, прямо возле места, где они, наверное, работают…

Очередная безумная вспышка, снова подземная камера. Он видел не то место, где находится на самом деле, а лишь пыльный подвал, но понимал, что это — видение. Он вытянул руку и оперся на стену — немного восстановил присутствие духа, сообразил, что надо смотреть под ноги, тут может валяться всякий мусор, хотя такой беспорядок нехарактерен для атеви. Ржавые детали каких-то старых машин, старые бревна и доски, старый строительный камень да, за этим участком Уигайриин явно не следил.

Снесли древнюю стену, чтобы построить взлетную полосу, сказала Илисиди. Их здесь давние времена мало волнуют.

А Илисиди волнуют. Тут она несогласна с властителями Уигайриина.

Мы с ней говорили о дракончиках и сохранении национальных сокровищ. А теперь сокровища поднимают на воздух взрывчаткой и атеви убивают друг друга — из страха перед землянами, во имя Табини-айчжи, сидящего на том месте, которого всю жизнь добивалась Илисиди…

Дракончики, пикирующие с утесов.

Атевийские древности, которые сровняли с землей, чтобы построить аэродром, дабы передовая местная айчжи не тряслась на поезде до Майдинги.

Он добрался до цистерн, ощутил на руках хлопья ржавчины — слепой в темноте, опустился на землю и, извиваясь, заполз в узкую щель между цистерной и стеной — а там улегся в сырой траве под растяжками.

На минуту он вдруг потерял представление, где находится. Не от боли болело теперь не так сильно. Просто из этой норы плохо видно, только бурьян торчит перед глазами. Сердце билось тяжело, словно колотилось о ребра. Он никогда такого не ощущал раньше. Но, строго говоря, больно не было, вообще ни в каком месте не болело сильнее, чем в любом другом. С одного боку холодно, с другого — нет, спасибо дождевику.

Все, нашел укрытие. И никуда не надо уходить отсюда. Можно закрыть глаза.

И думать не надо тоже, просто лежать и отдыхать, пусть понемногу притупится боль.

Жаль, конечно, что не удалось справиться лучше.

Только непонятно, как можно было справиться лучше. В конце концов, ты живой и в руки им не попался. В этом смысле справился лучше, чем кое-кто из профессионалов. Больше повезло, чем бедняге Гири, он был все-таки приличный мужик.

Больше повезло, чем тому парню, который перед самой смертью успел затащить тебя в укрытие, — наверное, он ни о чем таком и не думал, просто действовал машинально. Хотя, пожалуй, тем и определяется вся разница — что человек делает машинально, в первую очередь, не задумываясь. Можно назвать это любовью. Можно — долгом. Можно — инстинктом, которому подчиняются метчейти: вокруг падают бомбы, а они все равно скачут за вожаком, метчейти-айчжи.

Ман'тчи. Это не значит «долг». Такой перевод дается в книгах. Но то, что заставило этого парня схватить тебя и спрятать в последний миг перед смертью, — это тоже был ман'тчи. Импульс. Порыв. Сила, которая держала вашу команду вместе.

Говорят, у Илисиди нет никакого ман'тчи. У айчжиин его не бывает. Вселенское одиночество.