Говорят, у Илисиди нет никакого ман'тчи. У айчжиин его не бывает. Вселенское одиночество. Абсолютная свобода. Таковы все айчжи. Бабс. Илисиди. Табини.

Я посылаю к вам человека, 'Сиди-чжи…

Есть ли на свете такое, чего Табини не сделал бы? Есть ли что-то или кто-то, кем Табини не пожертвовал бы? И все же, чисто по-человечески, я все равно люблю этого негодника.

И все равно люблю Банитчи.

Если кто-то уцелел, то наверняка Банитчи. И Банитчи сделал бы то же самое, что сделал тот парень, испуская дух, — только Банитчи не стал бы спешить умирать: он сперва заставил бы тех ублюдков заплатить за жизнь Банитчи и за жизнь Чжейго.

Можно на что угодно спорить, они на свободе. Это люди Табини, но Табини здесь нет, чтобы надо было о нем тревожиться больше, чем о себе.

Здесь только я.

Они меня найдут, если смогут.

В уголках глаз скопились слезы. Одна скатилась вниз и расплылась по носу. Другая сбежала по щеке и капнула в траву. Атеви не плачут. Еще одна совершенно недостойная черта, от которой природа избавила атеви.

И все же, самое главное — порядочный народ, вроде той старой пары с их внуками, внутренние импульсы не складываются в любовь, но оставляют что-то глубокое, чего, между прочим, земляне не чувствуют. Что-то такое, к чему я, может быть, подошел ближе, чем все пайдхи до меня…

Не ожидай, что атеви почувствуют любовь. Пайдхи тренирует себя, чтобы навести мост через пропасть. Оставь в покое слова. Попробуй ощутить ман'тчи.

Попробуй почувствовать, почему Сенеди отлупил тебя, когда ты кинулся за Банитчи на простреливаемую дорогу, попробуй ощутить, что думал Сенеди, мысль ясная, как крик: все тот же ман'тчи, заранее выбранный вариант. Старый вопрос: дом горит, кого будешь спасать в первую очередь…

Люди Табини, со своим собственным ман'тчи, вместе, в обществе Илисиди.

Чтобы Чжейго нарушила ман'тчи?

Нет, кто-кто, но не напарница Банитчи.

«Я не предам вас, Брен-чжи…»

«Заткнитесь, нади Брен».

Верь в Чжейго, даже когда не понимаешь ее. Ощущай душевное тепло можешь назвать его, как тебе угодно; она на твоей стороне, так же как и Банитчи.

Душевное тепло. Это — все.

* * *

Первый утренний свет отражался от мостовой. И кто-то бежал. Кто-то кричал. Брен попытался шевельнуться — шея застыла, как деревянная. Он не мог вытащить левую руку из-под себя, а правая рука, и ноги, и спина — все болело и ныло, и все по-своему. Он спал, не помнил, как принял эту позу, а теперь не мог шевельнуться.

— Держи! — донеслось откуда-то.

Он протянул руку и осторожно пригнул траву перед носом. Огромная тень цистерны над головой, а сзади стена, под углом, не дает разогнуть ногу.

Он не увидел ничего, кроме нескольких строений вдоль взлетной полосы. Он не знал, как выбрался сюда ночью из развалин. Строения современные. Дешевый модерн, сборный железобетон — два здания, вышка с «колбасой»-ветроуказателем. Посадочные огни, должно быть, электрические, сообразил он; еще что-то — то ли зал ожидания, то ли мастерская. И эта стена возле цистерн тоже оказалась современной — он рассмотрел, когда опустил голову, чтобы шея передохнула.

Ох и болит левая рука, будь она проклята… Совсем отлежал. И ноги не лучше. Одну вообще не выпрямишь, некуда вытянуть, а когда так болит плечо, то и не повернешься удобнее, чтобы места хватило.

Выстрелы. Несколько.

Там кто-то из наших, живой! Он вслушивался в наступившую тишину, уговаривая себя, что это не его дело, и гадая, кого же это поймали последним… или убили последним — и никак не мог отделаться от мысли, что это вполне мог быть Банитчи или Чжейго… а я тут прячусь, трясусь — и понимаю, что ни черта поделать не могу.