Вот тонкости-то как раз и не хватало в этом покушении, даже если учесть — или особенно если учесть, что потенциальный убийца не ожидал, что у пайдхи окажется оружие, которого по эту сторону Мосфейрского пролива землянину иметь не полагается.

Оружие, которое Табини дал ему совсем недавно.

А Банитчи и Чжейго твердят, что не могут найти улик.

Чертовски настораживает.

Атака на какую-то систему? Пайдхи-айчжи мог обнаружить, что его причисляют к очень многим системам… например, он не атева, а человек; например, он просто пайдхи-айчжи; например, он убеждал айчжи, что по долговременным экологическим соображениям железнодорожная система лучше, чем автомобильный транспорт… но кто и когда с абсолютной уверенностью знал конкретную причину или обиду, кроме стороны, которая решила «тонко» устранить проблему?

За всю историю пайдхи-айчжи никогда не становился мишенью. Сам Брен лично все время пребывания на этой должности собирал слова, обновлял словари, наблюдал за общественными изменениями и докладывал о них. Совет, который он дал Табини, был вовсе не его персональной идеей, далеко нет: все, что он делал и говорил, исходило от сотен экспертов и советников на Мосфейре, которые подробнейшим образом объясняли ему, что сказать, что предложить, что признать — поэтому «тонкое» устранение его со сцены могло вызвать демарш, изъявление в письменном виде неудовольствия со стороны землян, но вряд ли приблизило бы к существованию шоссейные дороги.

Табини почуял что-то нехорошее в атмосфере и вооружил меня.

А я не доложил об этом на Мосфейру, вот второй пункт, который надо хорошо обдумать: Табини просил меня никому не говорить о пистолете, я всегда ценил и уважал некоторые — и редкие — частные разговоры с айчжи и распространил свою сдержанность до такой степени, что не включил этот факт в официальный доклад…

Брен из-за этого тревожился, но доверие Табини ему льстило, и персонально, и профессионально — там, в охотничьем домике в Тайбене, где на время забывались придворный этикет и правила и все оказывались на каникулах. Стрельба в цель была любимым видом спорта атеви, их страстью — и Табини, настоящий чемпион в стрельбе из пистолета, по-видимому, из чистого каприза нарушил недвусмысленное запрещение Договора, чтобы представить своему пайдхи, как тогда казалось, редкую неделю личной близости к нему, сделал редкостный жест — если не дружбы, то по крайней мере чего-то настолько близкого к ней, насколько под силу атеви, — отменив на время все формальности, которые окружали и ограничивали и Брена, и самого Табини.

Это чрезвычайно повысило статус Брена в глазах определенной части персонала. Табини, казалось, был доволен, что пайдхи усваивает уроки, и, вручая ему пистолет в качестве подарка, похоже, проявил на мгновение сумасбродную мятежную натуру. Табини настаивал: «Держите его под рукой», а в голове у Брена бешено стучало — он разрывался между абсолютно беспрецедентной, возможно, меняющей всю политику, теплотой дружеского жеста Табини по отношению к землянину и незамедлительно нахлынувшим паническим чувством вины, вызванным его официальным положением и обязанностью докладывать своим начальникам.

Тут же добавились переживания, что делать с этой штукой во время полета домой, нужно ли от пистолета избавиться и если да, то как — или доложить о нем… а ведь это может быть испытанием, которому подвергает меня Табини, чтобы понять, есть ли у меня личное отношение к правилам, которые навязало мне человеческое начальство.

И вот тогда, после того как он благополучно сел в летящий домой (в Шечидан…) самолет, а пистолет и патроны устроились пугающим секретом в сумке у его ног, когда он уже сидел, глядя на проползающий внизу ландшафт, ему впервые пришло в голову, что за последние несколько недель кольцо охраны вокруг Табини стало намного плотнее.