Один из второстепенных отцов встал, готовясь говорить, то есть мне особого значения не придавали. Я испытала огромное облегчение: значит, они не знают, кто я на самом деле.

– Конечно, ты сможешь, Карола! – Он был не таким серьезным, как я ожидала. – Ты упорная и очень рациональная. У тебя большие успехи в изучении языков. Но тебе понадобится учить еще и историю, потому что классический английский – это история и его нельзя понять, не зная истории. Просто не будешь видеть смысла. Что скажешь? Хочешь изучать классический английский и историю?

Я почувствовала, что начинаю улыбаться, еще даже полностью не осознав, насколько полезно будет узнать как можно больше о прошлом и о себе.

– Я очень хочу изучать историю!

– Тогда решено. Будешь заниматься и тем и другим. Мы получим все разрешения. – Он обвел взглядом других отцов, а те кивнули с каменными лицами. – И мы уверены, что ты нас не подведешь. И себя тоже. Ты приняла правильное решение.

После этого меня отпустили. Должен был начаться ужин: для них в этой прекрасной комнате. Для меня ужин накроют на столе на кухне в девчачьем крыле. Выходя, я успела увидеть, какую еду несут двое матерей: мясо, суп, два вида овощей и рис. Ожидающая меня трапеза будет состоять всего из одного блюда, хотя его и будет вдоволь.

Хотя мне и напомнили, какое место в иерархии семьи я занимаю, я хотя бы перестала считаться ребенком – и будь я обычной женщиной, я была бы всем довольна.

* * *

Канал Н. В. А. всегда был открытым, непрерывным и односторонним. Наверняка она знает, что все смотрят ее глазами и слышат ее ушами, потому что она была такой же, как я, – пока внезапно не узнала, что не такая, как все остальные люди. Однажды в подростковом возрасте я в последний раз подключилась к ней и разделила ее заключение.

Она смотрит вверх, сквозь стеклянную крышу, наблюдая песчаную бурю. Тучи пыли проносятся на безумной скорости, оставляя за собой извивающиеся, подергивающиеся дюны. Воет ветер. Она дышит часто и громко. Эмодатчик в правом углу картинки показывает, что она близка к панике. Она живет в тюрьме – широкой бомбовой воронке, выбитой в живом камне, – и, возможно, знает, что в качестве наказания инфицирована патогеном, построенным так, чтобы вызывать страх. Она может бояться – вопреки разуму, – что крыша обрушится, и может даже знать, что эта эмоция искусственная и неуправляемая. Будет ли это еще болезненнее, чем настоящий страх?

Ее поле зрение дергается: взгляд мечется от одного предмета к другому. Кратер большой – два километра диаметром – и заполнен черными камнями, расколотыми бомбой. Она никогда не видит своих тюремщиков. Она нага и одинока.

Почти одинока. Что-то шевелится за одним из валунов. Она сжимается, готовая бежать. Это – громадный пес, и она перепугана. Он вспрыгивает на камень и лает, прижав уши. Она поворачивается – и изображение дико прыгает: она бежит в поисках укрытия.

Ее взгляд резко крутится: она падает и вскрикивает от боли. Она поднимается, смотрит на свою ногу – и грязные пальцы смахивают песок, открывая неровный кровоточащий порез. У нее за спиной пес рычит – и она снова бежит.

Наконец она прячется за каким-то камнем: глаза у самой земли. Она задыхается и ежится.

В этот момент я прервала трансляцию.

Нам говорили, что она это заслужила, и кое-кто смотрит все это постоянно, но для того в классическом английском есть слово: «порнография».

Под таким стрессом никто долго не проживет. Когда наступит время замены, за мной придут.

* * *

Я пыталась узнать больше о Н.