PS. С днем рождения».

Письмо написано было действительно в канун дня рождения матери. Перечитав его несколько раз, Лена вдруг поняла, что матери ничего обо всей этой жуткой ситуации неизвестно и бремя предательства, вернее известия о предательстве отца, несет она одна. И еще подумала она, что впервые за всю свою жизнь она этим самым письмом как бы объединяется с матерью практически против отца. Это, как ни странно, не смутило ее, не привело в ужас, хотя нельзя сказать, чтобы осознание этого было ей приятно. Однако появилась мысль все же рассказать обо всем матери. Это была какая-то двойная мыслишка, словно содержащая в себе сразу две задачи: во-первых, подключить мать к решению вопроса. Лене впервые пришло в голову, что вмешательство матери может оказаться не таким уж бессмысленным. Отец всю жизнь боялся и слушался ее, не мог же он освободиться от этой зависимости вот так, сразу. Кроме того, мать могла привлечь к решению проблемы кого-то еще, кто мог бы повлиять на отца, – его родителей, друзей, младшую сестру, которую он вроде бы любил, по крайней мере, всю жизнь опекал и при прошлых скудных еще возможностях пытался помогать. Узнав обо всем, Лена вдруг и как-то сразу решила для себя, что сопротивление бесполезно. Теперь она в этом решении усомнилась. Во-вторых, и это было потайным дном посетившей ее неожиданной весьма и новой для ее сознания мысли, информация эта наверняка повергнет мать в шок, выбьет ее из колеи и лишит, возможно, ненавистной Лене тупой уверенности в себе, в собственной непогрешимости, извечной правоте и стремлении все и всегда делать правильно. В подтверждение того, что исключительно такой образ жизни является единственно возможным для «настоящего» (она выражалась именно так, используя идеологические штампы своего комсомольского прошлого) человека, мать всегда приводила идеальный порядок в своей собственной семье. Интересно, что станет она говорить теперь? Конечно же во всем обвинит отца, неблагодарного, коварного, порочного. Но вот что станет она делать, когда угроза потерять его, такого гадкого, мерзкого и совершенно ненужного ей, окажется очень реальной и почти неотвратимой. Лена даже слегка отвлеклась от мрачных мыслей. Ей стало интересно. И главное – появилась робкая надежда на то, что все еще может каким-нибудь образом устроиться.

Она начала размышлять: как лучше рассказать обо всем матери? Между ними категорически не принято было обсуждать «отношения взрослых», как выражалась мать, если Лена пыталась заступиться за отца в период очередного аутодафе. Однако случай представился сам собой, причем уже на следующий день после того, как все эти новые мысли посетили Лену.

Утро повторило десятки других предыдущих – мрачных, вне зависимости от погоды, уже потому, что наступало пробуждение, которое ничего, кроме боли, с собой принести не могло. Лена лежала, притаившись на своей огромной тахте, и мучительно вслушивалась в звуки, доносящиеся снаружи, – вот мягко подкатил к парадному крыльцу дачи отцовский лимузин, негромко переговариваются водитель с охранником, проверяют связь. Лене показалось, что она уловила в их неясном бормотании что-то вроде «сегодня точно – допоздна, если не до утра», и сердце ее болезненно сжалось: смысл реплики был однозначен. Потом хлопнула входная дверь, шаги отца – быстрые, стремительные – он всегда уходил так, словно убегал, не оборачиваясь и не глядя по сторонам, сосредоточенный, собранный – вещь в себе; мягкий синхронный хлопок трех дверей, звук включенного двигателя и скрипучий шорох гравия под тяжестью машины. Уехал. Вполне возможно, что навсегда. Лена стремительно и невесомо, словно не ее тело, а только поток воздуха, вызванный его передвижением в пространстве, как была, в короткой футболке, рванулась из постели и понеслась вниз по лестнице, в прихожую.