|
Отец иногда забывал на столике возле двери то ключи, то записную книжку, то портмоне, то футляр с кредитными карточками. Раньше Лена тоже выскакивала после его ухода вниз, если, конечно, просыпалась к тому моменту, но это была своего рода игра – она вроде бы заботилась о нем, как о младшем, беспомощном существе. Это нравилось им обоим. Обнаружив забытую вещь, она тут же звонила ему в машину и начинала дразниться: «Маша-растеряша! Кто у нас голову свою забыл?» Иногда, если находка была важной, он возвращался с полдороги, тогда ей обязательно перепадало какое-нибудь вознаграждение, из тех вещиц, что во множестве валялись у него в кабинете, выступая в роли сувениров, если надо было вдруг сделать кому-нибудь маленький подарок – брелок, или электронная игрушка, или компакт-диск, или какой-нибудь настольный пустячок. Конечно, она могла попросить и получить любую из этих вещей, просто так, без всякого основания, но это был своеобразный ритуал, и оба они им дорожили. Теперь же это действие с ее стороны наполнилось совершенно иным смыслом: он мог, по забывчивости, оставить какое-нибудь дополнительное свидетельство своей связи с этой женщиной, и Лена мчалась вниз, замирая от страха перед возможностью обнаружить что-нибудь эдакое и одновременно надеясь на такую находку. Однако последнее время (и это было еще одно, косвенное, конечно, но все же доказательство того, что в его жизни происходят серьезные изменения) он перестал забывать на столике вообще что-либо, и Лена разочарованно плелась к себе наверх – делать вид, что спит, пока мать не уберется куда-нибудь из дома или не уляжется с книгой загорать возле бассейна.
Что касается исходящих звонков, то отец четыре раза звонил по незнакомому телефону – это открытие было для Лены как удар хлыста по свежей кровоточащей ране. В том, кому принадлежит этот телефон, она не сомневалась ни секунды. Трижды он говорил с Рокотовым, причем, судя по продолжительности первых двух разговоров, тот не сразу соединился с отцом, соблаговолив выслушать его лишь на третий раз. Это было для Лены еще одним ударом. Собственно, то обстоятельство, что последнее время отношения отца с его единственным партнером были напряженными, не было для нее секретом – они гораздо реже встречались, в телефонных разговорах с какими – то людьми отец позволял себе довольно резкие реплики в адрес Рокотова, чего никогда не делал ранее, когда мать на днях затянула свою любимую и нескончаемую песню о необходимости копить и защищать деньги, для чего приобретать недвижимость, желательно за рубежом, отказаться от разорительной и никому не нужной роскоши, отец вдруг обронил загадочную фразу: «Ладно, погоди, вот разберемся с Димой окончательно, возможно, что-нибудь замутим…» Однако она не могла себе даже представить, что в тандеме отца с Рокотовым, пусть и давшем трещину, зависимой и, судя по всему, просящей стороной выступает отец. Это было странно, обидно и возмутительно, поскольку она всегда считала отца ведущим, хотя бы потому, что он был почти на десять лет старше Рокотова и сам иногда, рассказывая ей о становлении их бизнеса, называл Рокотова «мальчиком» и «салажонком». Впрочем, произносил это не обидно и всегда добавлял, что хватка у Димы не то что бульдожья – акулья.
Однако более всего в эти минуты Лену интересовал телефон. Итак, с третьего раза отец все же поговорил с Рокотовым. Следующий звонок ее даже позабавил: отец звонил в их с Рокотовым собственный публичный дом, о существовании которого Лена знала из той же пресловутой пейджинговой переписки и подслушанных длинных разговоров отца по телефону, когда он бывал сильно пьян, а такое случалось с ним теперь все чаще. Однако этот звонок Лену скорее обрадовал. «Вот тебе, получи, – сказала она, обращаясь к той женщине, – плевать ему на тебя, так же как на мать. Сегодня он пойдет к проституткам, а оттуда под утро привезут его, бесчувственного, домой, так бывает всегда. |
