Он был дважды женат и дважды разводился. Женился из благодарности за то, что ему дали. Обе жены ушли. За обеими полз на коленях, размазывая слезы и умоляя вернуться.

Он не заметил, как постарел. Стал сутулым, животастым, лысеющим мужчиной с плохой кожей, потными ладонями и запахом изо рта. Он носил очки и не смотрел людям в глаза. Он работал администратором в службе занятости. Его считали замкнутым, но исполнительным и безвредным.

Дважды у него были связи с женщинами с работы, на одну ночь. Наутро, без спасительного флера алкоголя, женщины чувствовали себя с ним неловко. Сева принадлежал к породе людей, выйдя от которых хочется с облегчением перевести дыхание.

Он считал себя выше остальных, но завидовал людям. Они жили, а он пережидал жизнь за работой, книгами и телевизором. Он толстел, наблюдая за ползущей вправо стрелкой весов уже не с ужасом, а с мрачным, противоестественным удовлетворением.

Иногда плакал. Ни с того ни с сего. Если везло — удавалось дойти до рыданий, после которых чувствовал себя легким, очищенным, возродившимся. Утерев слезы, возвращался к обыденным делам, в меньшей мере ощущая чувство вины перед всеми за свою жалкую, неудавшуюся жизнь.

Каждый день, ложась спать, в момент, предшествующий погружению в сон — Сева называл его качелями, — он представлял, что лежит на земле, свернувшись в клубок, прижав колени к груди и закрывая лицо руками, а большие и сильные мужчины бьют его ногами. Севе больно, но он терпит с радостью, понимая, что, побив вдоволь, его, несомненно, простят, и позволят быть рядом с настоящими людьми.

Ночью в выходные он ездил по району, высматривая проституток. Они стояли на обочинах у заправок или автобусных остановок. Все были некрасивы, но Севу возбуждала неодолимая притягательность порока, волновала сладость доступности.

Пару раз он брал их, но когда они отъезжали за гаражи или в лес и торопливо сдвигали назад кресла, ничего не получалось. Девушки возвращали ему деньги, а он не брал, желая, чтобы они ушли.

Ту подобрал в два часа ночи, на пустой остановке. Сидела с бутылкой пива, положив ногу на ногу, болтая носком розовой туфли. Оглянувшись, пошла к машине, Сева опустил стекло. Согласилась поехать к нему.

Лифт не работал, пришлось подниматься на шестой по лестнице. Пропустил ее вперед и пошел следом, не отрывая глаз от виляющего зада. Ни тогда, ни раньше, на стоянке, их никто не видел.

Дома выпили, покурили, помолчали, выпили снова. Сева пошел в душ первым. От волнения мошонка сморщилась.

Он вышел из ванной вовремя, как раз чтобы увидеть ее торопливо обувающейся у двери. Сева поразился женской интуиции — она знала, что будет, даже когда он еще не знал.

Сначала она толкалась и материлась, потом предлагала вместо себя подругу. А дальше Сева не помнил ничего, кроме обрушившейся на него волны сокрушительного восторга.

Он жил.

Он вернул новизну и яркость ощущений.

Теперь, выбирая девушку, он следил за ней. Представлял, как они встречаются. Ходят в рестораны, в кино, куда-то еще — Сева не знал, куда ходят влюбленные. Он признается ей в любви. Она краснеет, прежде чем признаться ему. Он трахает ее на кровати с черным бельем, в колеблющемся свете горящих свечей, она стонет и извивается под ним, познавая удовольствие, которое дарит ей он, ее любовник и повелитель. А потом он дарует ей вечность.

Сева посмотрел на часы. Было рано. Он взял гантели и стал равномерно поднимать их от таза к плечу, стараясь не двигать локтями. С того дня он качался. Нагрузка на мышцы давала радость, доходящую до эйфории. Иногда, швырнув гантели на резиновый коврик, он орал от распиравшей его энергии. Он по-прежнему был толст и нехорош собой, но плечи стали шире, осанка улучшилась, руки налились силой, а живот слегка сдулся и обмяк. Дряблая кожа с остатками жира теперь свисала с боков, подобно перебродившему тесту, вырвавшемуся из-под крышки и обвисшему над краями кастрюли.