Сева полагал, что о нем забыли — когда ежедневно гибли миллионы, кому какое дело до худых рыжих шлюх, поэтому перестал осторожничать. И теперь должен был поплатиться.

С другой стороны — к лучшему. Он и так здесь задержался.

Он взял из кармана куртки короткий и толстый стальной брусок, завел правую руку с ним за левое плечо, для размаха, и с силой ударил Жанну в лицо. Она вскрикнула и дернулась от неожиданности, а Сева, не отрываясь от руля, продолжал бить и бить ее, и она забрызгала кровью салон и перчатки Севы.

Сева нажал на газ, «Логан» взревел, и стрелки приборов поползли вправо — одна плавно, вторая — рывками. От рева мотора хотелось сглотнуть.

«Вольво» набирал скорость следом. Вскоре они мчались по Липецкой на ста сорока.

Сева не был хорошим водителем, но знал трюк. Стоило поторопиться, ведь тот, сзади, настигал.

Сева сбросил скорость перед поворотом, а войдя в него, не стал газовать, а еще сильнее притормозил. Машину протащило с пару десятков метров и чуть повело, но он остановился. Не теряя времени, Сева выдернул ключ и бросился прочь из «Логана».

Здесь не было света, и это было ему на руку. Он едва успел отбежать к кустам, как из-за поворота, визжа шинами, не снизив скорости, вылетел «Вольво» — и через миг со страшным, тяжелым лязгом, ударил «Логан» в багажник.

Сева побежал к машине. Из-под смятой крышки капота «Вольво» шел дым, под ногой трещали осколки стекла и пластика. Водитель открыл дверцу и полез наружу, но его оглушил удар, и он был заторможен в реакциях, как всегда бывает после аварии.

Сева ударил его кулаком в висок — тот даже не поднял руку, чтобы защититься. Сева потащил его к «Логану», выбросил с переднего сиденья девку и посадил туда незадачливого преследователя. Быстро отъехал.

Далеко тащить в лес не стал. Сбросил со спины на окруженной деревьями детской площадке, не доходя до железки.

Луна была полной, и он без света смог прочитать в правах — Антон Кошелев.

Сева достал нож, положил на землю у ног и разделся догола.

* * *

Поселились в привокзальной гостинице, став единственными постояльцами. Сняли два сообщающихся люкса. Это было недорого, и здесь еще принимали рубли.

Официант с набрякшими веками и лиловым носом пьяницы доставлял еду в номер. Его руки дрожали, речь была сбивчивой — по скорости, с какой он, роняя приборы и скороговоркой извиняясь, сервировал стол, было понятно, что им владело желание опохмелиться. Сашка предложил ему воспользоваться мини-баром. Официант не стал противиться. Бутылочкам на полке стало просторнее, лицо официанта обмякло и расплылось, речь стала медленной.

Они расспросили о жизни в Кармазине — ответы успокаивали. Все разъехались «на огороды»: перебои со снабжением научили горожан полагаться на себя. Работы нет, он остался один, хотя по штату официантов пятеро — от этого и пьет. Внешний вид его не оставлял сомнений, что пьет он уже лет тридцать, но Сашка удержался от комментариев. Уважай ложь других людей о себе, и они в ответ начнут уважать тебя.

— Лациса шлепнули утром. В прямом эфире. — Глаша, укоризненно глянув на официанта, увела Никиту из комнаты. — Во дворе каком-то, вывели и расстреляли.

Лацис был председателем СНЕ.

— А кто вместо, понятно?

— Хохол какой-то, Литвиненко, Черненко…

Все, кто мог удрать, удрали, но власть давала шанс распределять остатки, и за посты продолжали драться. Платить приходилось дорого. Место в верхах стало, как спина быка на родео: все равно упадешь, вопрос — когда.

Приезжал Игнат, но Сашка уговорил Глашу пожить в Кармазине ради Никиты. Непонятно, что их ждет в «Заре», а здесь по крайней мере есть доктор.