Ей не составило бы труда справиться с обоими, но не в нынешнем состоянии. Голова раскалывалась, и Мария сомневалась, что сможет подняться без посторонней помощи.

Когда Черемицын посмотрел на нее, стало противно и неприятно, словно по губам проползла улитка.

— Очнулась! — весело крикнул он здоровяку, толкнул его в плечо и пошел по грязи к Марии. — Боялся, убьет, черт здоровенный. Машенька, как бак открыть, скажи нам?

— Сейчас уйдете… все равно… найду… но хоть… поживете, пока… искать буду… — Марии трудно было говорить, в голове гудело, и каждое слово отдавалось в черепе, будто он был колоколом.

— Деловая! — с лица Черемицына пропала улыбка. Он стал поднимать с земли комья жидкой грязи, и бросать их в лицо Марии. — Да кому ты нужна, деловая?

— Мои знают… куда я уехала. — Комок попал ей в рот, она закашлялась, отплевываясь.

— И что? — нахмурившись, Черемицын посмотрел вокруг. — Ты же видишь, что творится. Всем плевать на все. У твоих, даже если ты им сказала, своих дел по горло, не поедут они сюда. Побоятся. Все теперь, каждый сам за себя…

Накидав на лицо женщины грязи, он наклонился, прижал ее ладонью и размазал, втирая в кожу, волосы, рот Марии.

— Теперь бензин важнее, чем корочки. Кто ты сейчас? Грязь, такая же… Ну, как бак открыть? Какой кнопочкой? Как заглушечку убрать? Говори, Маша…

Он говорил и размазывал грязь по ее лицу, впихивая ее пальцами в рот, а Мария пыталась отвернуть лицо, плевалась и плакала — не от боли и обиды, а чтобы он почувствовал себя богом, чтобы ему хотелось напиться ее унижением, и это дало бы ей время.

Медленно, чтобы он ничего не заподозрил, опьяненный властью над ней, она отвела руку вбок, далеко как могла, а затем махнула ею перед его лицом, вспарывая Черемицыну горло, быстро, на лету повернула пластину в пальцах и ударила с другой стороны под ухо, сильно, так, что лезвие вошло в горло на всю длину. Все длилось секунду.

Черемицын стал заваливаться на нее, орошая кровью: она хлестала из шеи, ее не могли остановить пальцы, которыми он тщетно пытался удержать в себе жизнь. Мария уклонилась, но не смогла из-под него вылезти. Дождь заглушал звуки борьбы, и здоровяк обернулся не сразу: к тому моменту, как это случилось, Мария успела открыть защелку кобуры Черемицына и вытащить его двенадцатизарядный «Молох».

— Стоять, сука, убью!.. — закричала она, и впервые за все время службы ее голос сорвался на визг.

Здоровяк застыл, не испуганный, но удивленный. Мария, держа его на прицеле, сталкивала с себя Черемицына, а тот пытался схватить ее рукой за горло, второй придерживая свое. Наконец ей удалось отпихнуть лейтенанта. Он уткнулся лицом в грязь и стал затихать, дергаясь и хрипя.

Мария поднялась. Ее шатало, руки тряслись. Нужно сразу убить его. Сразу убить, думала она, сказав вместо этого:

— Руки за голову и на землю. Быстро!..

Здоровяк медленно завел руки за голову, продолжая изучать Марию удивленным взглядом.

— На колени! На колени, падаль, я стрелять буду!

— Нам не так бензин был нужен, как патроны, — спокойно сказал он. — Мы тебя поэтому и остановили. Видим, номера с флажком регуляторским. Ствол-то пустой у тебя.

— На колени, или стреляю!

Он сделал шаг вперед, и Мария нажала на курок. Раздался металлический щелчок. Она успела нажать на курок еще дважды, прежде чем здоровяк нанес ей сокрушительный удар в грудь, от которого она снова упала в грязь, отлетев на два метра.

— Санька убила, тварь! — Здоровяк вытащил из-за пояса пистолет, им оказался ее «Овод», и нацелился в Марию.