Их взял под себя Мизгирь. В этих землях, рассказывал Демин, осталось четыре силы. В Яшине сидят Головины, но они не суются дальше. Их всего человек пятьдесят. Вы здесь. Между Кармазиным и Волоцком — Лука, бесноватый юноша-пророк, собравший вокруг себя то ли пять, то ли десять тысяч народу. А у Мизгиря банда из бежавших зэков, ментов, дезертиров. Он взял Кимры и земли кругом. Людей у него под штыком три сотни, а народу под ним — тысяч пять. Власть его расползалась, как ползет по бумаге тлеющий без пламени огонь — медленно, неизбежно.

— Все деревни под себя собрал, — говорил Демин, — и к нам шныри его добрались. На машине, все путем, бензин есть. Вы, говорят, под Мизгирем. Пока до всех руки не доходят, просто объезжаем, но теперь лошади не ваши, и земля не ваша, и сами вы не свои. Пашете на Мизгиря, а он вам жить дает. Вот я и стал искать, к кому приткнуться. К Головешке не поехал даже, это опять в рабы, да и слаб он против Мизгиря.

— А к Луке?

— Был у Луки.

— И что там?

— А против этого пацанчика Мизгирь слаб.

— Как это?

— У него дух есть. Вера. Люди его на земле спят и коренья жрут. И счастливые. И все к нему бегут. Из-под Мизгиря, из-под всех.

— Что ж ты там не остался?

— Страшно стало. Лука этот… не от Бога он.

Антон молчал, вынуждая Демина продолжить.

— Он людей распинает. Врагов и кто не по его живет. Чтобы узнали, что Христос чувствовал. И вроде это не казнь, а возвышение. А знаешь, что самое дикое? Он тоже с ними висит. Только его снимают.

— Наши побегут к нему?

— Ваши нет. Сергей молоток, сумеет всех повязать.

Четверо всадников на деминских, теперь лагерных лошадях несли дозор на дороге, и Антон считал лагерь защищенным.

Они выстоят. Перед Головиными уж точно. Он помнил первую схватку.

Яшинские приезжали днем раньше. Подкатили вечером к воротам, позубоскалили, крикнули, что если из девчонок кто на дискотеку хочет — это к ним. Посигналив, оглушив шансоном из колонок, поорали на беженцев, уехали. Теперь понятно: смотрели как охраняют.

Следующей ночью пошли со стороны леса, где забор был из сетки, легко клещами перекусить. Их было полтора десятка, а еще одна группа, поменьше, стала обстреливать ворота.

Если бы не Гостюхин, лагерных убили бы. С первыми выстрелами все часовые, которым Бугрим наказал не покидать пост, побежали, как щенки к сиське, к главным воротам. И Бугрим с Антоном тоже. Разучились воевать.

Главный отряд яшинских должен был, тихо пройдя через дыру в заборе, зайти в тыл. Так бы и вышло, если б у самых пределов лагеря, пока они резали сетку, на них не напал со стороны леса Гостюхин. Он убил двоих, а они даже толком его не разглядели; стали палить в лес и задели одного своего. К дыре в заборе, на выстрелы, освещая тьму фонарями, побежали лагерные. Завязалась перестрелка, ожесточенная и бестолковая. Яшинские замешкались, и главный, двухметровый детина, приказал идти вперед, но первого же ступившего на землю лагеря подстрелили, детина заорал: «Назад!» — и побежал в лес.

Удирая, они вытянулись в цепочку, а Гостюхин бежал параллельно, как волк за стадом овец. У него был нож. Он бежал, выбирал время и наносил удар. Он убил еще двоих.

Яшинских от входа отогнали, и Антон побежал к дыре в заборе. Здесь, вцепившись в волосы, плакал Игнат над мертвой Ольгой. Его хотели оттащить от тела, а он стал драться. Схватил ее и унес в дом, словно там бы ожила. До нее в лагере никого не хоронили.

Антон и Бугрим побежали в лес. Сесть яшинским на хвост и мочить одного за другим, мстить и карать.