Заболел дед Павливых. Сначала думали простуда — был слаб, потел ночами, кашлял. Драпеко позвали, но сразу прийти не мог: принимал беженцев и лечил что посерьезнее, какие уж там простуды. Деда поили малиной и укрывали всем, что найдется теплого. Драпеко зашел к нему только сегодня, чтобы диагностировать пневмонию. Стал колоть бисептол, Сергей, но вы понимаете, на этой стадии…

Сергей отправил двоих в заброшенный мертвый Кармазин, искать лекарства. Задание было почти самоубийством, и Антон возражал, крича, что лучше пусть старик умрет, а не два молодых парня с оружием, но Сергей его не слушал. Ребятам сказали, что те идут в разведку, а лекарство — так, заодно.

Сергей не был наивен, понимал, что не сможет править, устраивая всех. Но он не ожидал, что противодействие будет таким сильным. Сейчас он опирался только на беженцев. Они были благодарны за то, что он впустил их в лагерь, но недолго. Через неделю они считали себя старожилами и орали на собраниях: хватит пускать, все, самим бы выжить. И становились врагами.

У него не было поддержки во власти — ни человека, ни силы. Только люди, толпа, а она легка в смене пристрастий. Рано или поздно, и скорее рано, его свергнут. Вооруженная охрана — сейчас в ней было сорок человек — подчинялась Антону, а тот тоже перестал его поддерживать. Был еще какой-то Гостюхин, тренировавший молодежь, но за четыре недели, что правил лагерем, Сергей ни разу его не видел. Гостюхин уходил по каким-то делам, приходил и уходил снова, и Сергей никак не мог его застать.

Сергей понимал, что его свергнут, и вопрошал — что делать? Голос отвечал ему — верь. Иди предначертанной дорогой.

Глаша тоже его не понимала. Вечером, в редкую свободную минуту, пыталась переубедить, заставить пересмотреть позицию или отменить решение. Он старался не теряя терпения объяснить, что идет не своей дорогой, а указанной свыше. Она нервничала и выходила из себя, а он плотно сжимал челюсти, чтобы не ответить. Они снова были чужими. Никита все видел.

С утра они молчали — эхо вчерашней ссоры. Он наносил с улицы дров и стал топить печь.

Дрова были свежие, плохие, не горели, тлели. Надо было дать им воздуха, и Сергей поколотил кочергой. Дрова взялись пламенем, но Сергей знал: прикроешь заслонку, опять начнут тлеть.

Они с лета делали кирпич и выкладывали им печи — маленькие, уродливые, но не разваливающиеся и дающие тепло. Без электричества кирпич делали вручную, его не хватало, и Сергей, скрепя сердце, дал добро разобрать одну конюшню. На заготовку дров отправил семьдесят человек. Они валили деревья, там же, в лесу, пилили, кололи на дрова и тянули домой, вязанками, на самодельных телегах.

Складывали везде, под навесы, и в административном корпусе, на первом этаже. К зиме не просохнут и будут гореть плохо, с чадом, но люди не замерзнут.

Быт был кошмарным, но не катастрофическим. Обжиться не успели. Все дома были, по сути, ночлежками. Теснота добавляла напряжения меж людьми.

По совету Антона, стали сооружать вокруг забора частокол. Сейчас он защищал западную, самую опасную сторону, но Антон настаивал, чтобы лагерь окружили весь.

— Макаренко! Макаренко, убирай свою хуистику! — орал Бугрим за окном. — Нет, он пока весь лагерь не развалит, не успокоится!

Макаренко был активным и бестолковым, везде лез, и всех это раздражало.

С едой было плохо. Заготавливали что могли. Сюда он бросил больше всего людей. Женщины ходили в лес за грибами и ягодами. Лето выдалось урожайным, и по лагерю протянулись нити с нанизанными, сморщившимися под солнцем, пряно пахнувшими запятыми подсыхающих грибов. Ягод тоже уродилось, но на грибах и ягодах не проживешь, а охота здесь бедная, и из четырех бригад охотников две каждый день возвращались пустыми, а другие приносили зайцев и куропаток, не стоивших потраченного выстрела.