Глаша с утра пекла хлеб. Сергей, засидевшийся с советом за полночь, не поужинал и был страшно голоден. Никуда не пойду, пока не поем, думал он.

В дверь постучали. Сняв шапку, в открывшуюся щель просунул голову Марат, семнадцатилетний парнишка из Колпина, с сережкой в виде распятия в левом ухе и заткнутым за пояс пистолетом.

— Здрасте… Серег, беженцы пришли.

— И что? Пустите.

— Их много.

— Всех и пустите.

Парень мялся, не уходил.

— Сколько?

— Я не считал.

— Десять? Двадцать? Сто?

— Человек двести, наверное.

Их было больше, и они продолжали подходить. Скоро вытоптанная прошлыми волнами беженцев поляна перед лагерем была полна. Люди садились на рюкзаки или на землю, подстилая под себя куртки.

Они шли от бетонки парами и группами по трое, четверо, а ближе к лагерю сливались в толпу. Шли короткими, неуверенными шагами, будто постоянно спотыкаясь. Тех, кто не мог идти, несли на самодельных носилках из двух палок и куртки или плаща. Детей тащили на закорках.

Они все устали, и во взглядах была безнадежность.

— Давно идут. Ноги в кровь стерли, — сказал Карлович, подойдя к Сергею со спины.

— Сколько их?

— Пока… триста — триста пятьдесят.

Бугрим выставил у ворот охрану — четверых с автоматами и восьмерых с ружьями. В шестнадцати метрах от ворот, на заборе, оборудовал огневую точку с пулеметом.

Сергей вышел говорить с пришедшими.

Старшей у них была Нина Васильевна, женщина лет пятидесяти, худощавая и маленькая, жесткая в разговоре.

Шли из Волоколамска, где была их община. Там они вычистили город от трупов, собрали еду и жили на окраине, в одноэтажных домах, по старой памяти называемых частными. У них были чистая вода и лекарства, и они могли перезимовать.

— Мы не подумали об охране. Все уже вроде друг друга перебили, было тихо. Даже оружия не собрали. Я, дура, зациклилась на лекарствах.

Их выбила банда, в которой было всего двадцать человек. Приехали на танке и двух джипах. Когда волоколамцы засели, стали стрелять по домам, а деревянные давили. Били боком танка, дома качались, ломались внутрь гнилой доской и дранкой.

Дали уйти только пустыми, не разрешили взять ничего.

— Вообще разговаривать не стали! Мы им: дайте хоть документы возьмем, а они: идите пока живы. Теперь они там зазимуют. — Она посмотрела на Сергея. — Говорят, вы пророк. Говорите о Боге, о любви. Вы правда верите, или это просто ваш способ набрать больше сил?

— Верую, — ответил Сергей.

— И как вы объясните, что теперь эти подонки выживут на нашем поту, а мы умрем? Миром правят сволочи, Сергей.

— Нас Господь ведет. Как знать, от чего вы ушли и к чему придете. Может, вы должны были оказаться здесь. Может, все к лучшему.

Она посмотрела на него, будто он сказал бестактность.

— Не смейте так говорить. Даже не упоминайте о Боге, я ненавижу его за то, чему он дал случиться. К лучшему, говорите? Мы шли через Яшин. Там одна главная улица. Нам преградили дорогу бандиты и потребовали плату. Сначала спросили врача, желательно акушера, потом потребовали заплатить. У нас ничего не было. Хотели пойти назад, но нам опять перегородили дорогу и сказали, что выход тоже стоит. Я отдала двух девочек. Иру Казакову, она вела у меня математику, и Гордиенко Аню.

— Они бы все равно их забрали, — возразил Сергей, — они все равно забрали бы ваших девушек, может, больше двух, и тогда бы отпустили.

— Может быть. Но что бы вы сказали Ире и Ане о неисповедимости господних путей? В чем их предназначение?

— У них больше шансов выжить, чем у нас, — подал голос Винер.