Он отменил охоту и посылал теперь в лес подростков. Они ставили силки на зайцев и птиц, любых, тащите хоть ворону, сказал он.

Две бригады ходили по реке с бреднем. Рыбы почти не было.

Режим был вроде военного коммунизма. Все пахали, все получали паек. В свободное время могли еще сами что-нибудь мутить. По домам все лук высаживали. Дети били из рогаток воробьев в семейный котел. По вечерам берег Медведицы усеивали рыбаки. Все ставили сети и часто дрались, разбирая утром улов. Охрана впускала и выпускала всех, поэтому люди свободно мотались по лесам.

Нужно было срочно наводить порядок. Ставить народ в рамки. Назревала диктатура, единственный способ выжить. Анархия — гибель. Идеологии не было никакой. Попав в лагерь, уже через пару недель переставали воспринимать власть. Сергей пока отказывался признать, что держать людей в узде можно только страхом.

Лагерь себя проедал. Запасы таяли. Появилось подозрение, что воруют. Беженцы, стоявшие у лагеря в карантине, рассказывали: молодежь из лагеря предлагает оголодавшим беженкам пойти в кусты за банку консервов. Кто-то соглашается.

Кошелев вывел к фонтану тех, у кого был доступ к еде, и сказал, что грохнет любого, замеченного в краже. Винер потом брюзжал, что угрозы никогда никого не останавливали, и расстрелы не остановят. Воровать продолжали. Сергей собрал лагерь и объявил, что замеченных в воровстве будут казнить. При всем народе, чтобы другим неповадно.

Воровали и друг у друга. В основном продукты и «ништяки», в которых числились фонарики, батарейки, ножи, сигареты. У фонтана появился стихийный обменник. Хорошо шли водка, сигареты, продукты, секс. Золото вообще не котировалось.

Притворясь больными или сговорившись с бригадиром, чтобы «не замечал», молодые мужики уходили на неделю-другую в мародеры.

Проблемой был молодняк. Уходили в ночь за двадцать километров, меняли в деревнях вещи на коноплю, ходили по лагерю обкуренные, смешливые или забивались в приступах параноидального страха в подвалы и плакали. Выдумали свое приветствие и орали ревом: «Нам пиздец!», и отзывом было: «Всем пиздец». Карлович предлагал и за это стрелять, но остановились на урезании пайка и тяжелых работах.

Беженцы являли страшную и трогательную картину. Они были похожи на людей, несущих свечку через ураган. Они рассказывали, как проходили через деревни. Их пропускали, но не разрешали остаться. Женщины из деревень давали им продукты. Мало и плохие, но выбор для голодного — роскошь. Они отходили от деревни на два-три километра, и их догонял молодняк, отбиравший все ценное — часы, одежду. Заставляли раздеваться догола, чтобы посмотреть, не спрятано ли что на теле. Женщин насиловали. То, что по первости пугало, потом становилось обыденным, и группа беженцев просто ждала, пока попользуют кого-то из них, чтобы продолжить путь. Иногда возвращались в деревню жаловаться — а что я могу поделать, говорил главный, везде одно и то же, идите пока живы.

Но они выстояли. И прошли. Злу не удалось их сломить. Они не были святыми или ангелами, и, придя в лагерь, на второй день начинали собачиться из-за еды, места, просто от нервов — но на пути в «Зарю» они подбирали детей, и стариков, и одиночек, и слабых.

Сергей говорил со всеми. Наедине не мог, времени бы не хватило. Собирал группками, рассказывал о себе, о лагере, о новых законах и принципах жизни. Старые рухнули, все забудьте. Мы будем жить здесь так, и выживем.

К концу сентября в лагере было пятьсот человек. Во второй декаде октября, пасмурной, холодной, мокрой, их стало больше.

Глаша с утра пекла хлеб. Сергей, засидевшийся с советом за полночь, не поужинал и был страшно голоден.