— Обречены?

— Конец цивилизации не конец человека. Нет тварей, живучей нас и тараканов. Затаимся по углам, располземся по дырам, разбежимся по лесам. Погибнут старики. Молодые и безжалостные выживут. Никакого милосердия и сочувствия. Каждый сам за себя, все против всех. Ад. Умрут старые порядки, старая мораль и старые законы. Победит тот, кто переступит человека и станет зверем. Спасет мир зло, а не красота, потому что не красивые выживут, а злые. И хлеб будет не у тех, кто вырастит, а у тех, кто наворовал муки.

— Или у тех, кто будет стоять с пистолетом у затылка хлебороба.

Реальность выдернула их из мира страшилок автомобильным сигналом — оба дернулись от неожиданности.

У ворот стояла старенькая «Шевроле-Нива», низко севшая из-за прикрепленных сверху обмотанных веревкой узлов и сумок. У открытой двери машины стоял пожилой мужчина в клетчатой рубахе навыпуск, спортивных брюках, висевших на коленях мешком, и выгоревшей бейсболке. Заметив Мишу и Карловича, мужчина снял кепку, вжал голову в плечи, поклонившись, и отер тыльной стороной ладони пот со лба.

— Здравствуйте. «Заря»? — Миша не ответил, сразу насторожившись к старику, а Карлович кивнул. — Карабышев, Валентин Егорович, а это жена моя, Люба…

Женщина в машине не спала. Она откинула голову назад и приоткрыла рот. Ее грудная клетка тяжело вздымалась и опадала, лицо блестело от пота, и, хотя глаза были открыты, она вряд ли понимала, что происходит.

— Мы из Москвы. Нам адрес дети дали… Они на Алтае, там сейчас с китайцами заваруха…

— Я не разрешу вам остаться.

Старик замер. Посмотрел на жену, на Мишу, на Карловича, и, найдя ровесника, остался на нем, потерянно улыбаясь:

— Вы писали, принимаете людей.

— Мы не возьмем вас. Простите.

Старик никак не мог принять окончательности отказа. Он начинал выпрашивать, и его слабость ожесточала Мишу.

— Пожалуйста… Жене плохо. У ней сердце больное.

— В Яшине есть врач. Сорок километров отсюда.

— У нас бензина мало. Ей отдохнуть бы. Мы можем хоть пару часов…

— Я не пущу вас, потому что тогда вы останетесь.

— Да вы люди или нет?

Старик посмотрел на Карловича. Тот отвел глаза. Старик нахмурился, но без злобы, а озабоченный новой задачей — куда теперь ехать, что делать, сел в машину и вымолвил, спокойно и буднично:

— Будьте вы прокляты!

Миша, сложив руки на груди, смотрел вслед машине.

— Может и правда, человечество не заслуживает жизни, — сказал Карлович.

— Иди, помоги ему, добренький! Возьмем стариков, придется кормить и лечить их! Обделяя тех, кто полезен лагерю! Куда идешь, туда или в лагерь?

Он выставил палец вслед уехавшей машине. Карлович, опустив глаза, пошел к воротам.

— Очень легко быть абстрактно добрым! — крикнул ему вслед Миша. — Прошло это время!

К вечеру вернулись Игнат с Ольгой, озабоченные новой проблемой.

— Они там траву растят, — рассказывал Игнат. — Сорта — под крышей, а грядки дичкой засадили. Всерьез размахнулись.

Раздался гром, вечернюю темноту прорезали яркие белые молнии, и крупные тяжелые капли застучали по крыше веранды, как миллион маленьких барабанщиков.