Я едва могла оторвать взгляд от точеных подбородков и длиннющих изогнутых ресниц, но что-то во внешности Потомков чуть ли не печалило. Краем глаза я глянула на Генри. Его нос был слегка искривлен после пьяной драки в баре; несметное множество шрамов покрывали кисти и предплечья. Перехватив мой взгляд, он улыбнулся обычной улыбкой – один зуб был кривой, один обколот после падения в детстве.

Тем не менее сердце у меня трепетало. Для меня Генри был так же красив, как и любой мужчина в этом городе не вопреки своим чертам, а благодаря им. Эти маленькие особенности его тела были символами его жизни и его характера, картой его души, которую по-настоящему могли читать только те, кто хорошо его знал.

Когда, лежа ночью без сна, я воскрешала в памяти лицо матери, на ум приходила не ее красота, а родинка на подбородке, морщины в уголках глаз и рытвина на ухе от злого укуса лошади. То, как ее улыбка слегка кривилась влево, когда она смеялась.

Я отчаянно цеплялась за эти детали, страшась, что однажды неминуемо наступит день, когда безжалостное время сотрет их из памяти.

В красоте Потомков чувствовалась пустота, превращающая ее не более чем в униформу. Каждый из тех немногих, кого мне довелось встретить, был ослепительно и завораживающе красив, но, помимо этого, не вспоминалось ни одной детали.

Каждый, кроме Лютера и его чудно́го шрама – вот еще одно лицо, преследующее меня в мыслях.

Я в шутку сказала Море, мол, шрам – доказательство того, что его душа даже для Потомка насквозь порочна, а она тотчас упрекнула меня за жестокость и невежество. Она тогда заявила, что саму рану Лютер наверняка получил в раннем детстве, прежде чем проявился его дар к самоисцелению. Непросто было принять, что малыш получил такую страшную рану и тем более пережил ее. Я теперь невольно представляла себе маленького Лютера всякий раз, когда думала о мальчике из проулка, гибель которого привела меня на это самое место.

Я взяла Генри за руку и быстро ее сжала, прогоняя воспоминания.

– Спасибо, что проводил меня.

– Не за что. Не мог же я пропустить пробы моей девочки.

Я нахмурилась:

– А эти пробы необходимы? Хранители не примут меня, если я не принесу им какой-то подарок?

Генри огляделся по сторонам и за руку уволок меня туда, где не услышали бы прохожие.

– Это не подарок, это испытание. После войны Потомки загнали в угол и казнили всех повстанцев. Теперь Хранителям приходится быть аккуратнее с теми, кому мы открываемся. Ты должна доказать остальным, что не собираешься их предавать.

– Чудесно, – буркнула я. – Но почему мое испытание подразумевает слежку за очень могущественным и, вероятно, очень опасным торговцем оружием, пока я лечу его занедужившую дочь?

Ладони Генри скользнули по моим плечам.

– Мы прицеливались к этому типу несколько месяцев. Он глава одного из самых влиятельных Домов Люмноса. Все, что ты сумеешь о нем узнать… – Генри постучал по моей щеке костяшкой пальца. – Могло бы спасти много жизней.

– Хорошо, будет чем утешиться, когда он поймает меня и убьет на месте, – сухо проговорила я.

Генри ухмыльнулся:

– Не рискуй попусту. Если не удастся безболезненно заполучить информацию, просто постарайся выжить, поняла?

Я кивнула.

– Я буду все время ждать на улице. Если что-то пойдет не так, кричи что есть силы.

Я собралась было напомнить Генри, что для Потомка убить двух смертных ненамного сложнее, чем одного, но подумала об убийствах, которые привели меня сюда, и закрыла рот.

Я сама сделала выбор и не могла струсить на первом же испытании. Сделав глубокий вдох, я снова повернула к мощенной камнями дороге, петлявшей по жилому району.