Бобби захлопнул сотовый, расправил плечи и сказал:

— Никогда не бери в клиенты дерматолога. Для них каждый прыщ на рынке уже меланома. Но… — он подтолкнул Гэри, — ты слышал, приятель, что я обещал этому козлу дать ответ в десять…

Гэри взял свою переносную рацию и заговорил:

— Джули, со мной мистер Барра. Он хочет, чтобы у тебя на экране были все данные по НАСДАГ к нашему приходу, то есть через три минуты. Ясно?

Из рации послышался голос.

— Будет сделано.

— Показывай дорогу, — снисходительно обратился Бобби к Гэри, затем повернулся ко мне и добавил: — Встретимся позже, приятель, если ты все еще благоволишь к такому ничтожеству, как я.

Когда они ушли, Мэг спросила:

— Мне показать вам вашу комнату?

— Пожалуйста.

Мы вошли внутрь. Главное фойе представляло собой длинный просторный коридор с белыми стенами и такими же белыми полами. Как только я вошел, я обнаружил себя стоящим перед одной из лучших работ американских художников-абстракционистов XX века: захватывающее полотно, изображающее математическое уравнение на блестяще текстурированном сером фоне.

— Это «Универсальное поле» Марка Тоби? — спросил я у Мэг.

— А вы разбираетесь в искусстве, — заметила она.

— Я видел эту картину только в книгах. Изумительно.

— Если вы любите искусство, вам следует познакомиться с тем, что мы здесь называем Большим залом.

— У нас есть время сейчас?

— Это остров Саффрон — времени здесь столько, сколько вам нужно.

Повернув налево, мы пошли по коридору мимо длинного ряда фотографий, сделанных бесподобной Дианой Арбус. Большой зал действительно был большим. Поражали потолок в сорок футов, полностью из стекла, и огромная пальма, растущая прямо из пола. Я догадался — это одно из крыльев дома, напоминающих собор. Интерьер зала отличался не только богатством, но и хорошим вкусом. Я отметил рояль «Стенвей», который уже был произведением искусства, длинные диваны и кресла молочно-белого цвета, большой аквариум, вделанный в одну из стен… И массу картин на стенах… причем такого уровня, на какой вы могли бы рассчитывать только в лучших музеях мира. По крайней мере, они составляли достойную конкуренцию экспонатам музея Метрополитен, Галереи Уитни, Джетти или Института искусств в Чикаго.

Я ходил по залу, ошеломленный. Хоппер… Бен Шан… Два полотна Филиппа Гастонса среднего периода… Мэн Рей… Томас Харт Бейкер… Клаус Олденберг… Джордж Л. К. Моррис… И коллекция фотографий тридцатых годов Эдварда Штейчена к «Ярмарке тщеславия».

На стенах Большого зала висели по меньшей мере сорок работ. Я даже не мог себе представить, сколько надо денег, чтобы собрать такую коллекцию.

— Просто поверить невозможно…

Голос ниоткуда произнес:

— Вам стоит посмотреть, что выставлено в других местах.

Я поднял голову и увидел перед собой низенького, не больше пяти футов пяти дюймов, плотного мужчину лет сорока пяти, с длинными, по плечи, волосами, забранными в сальный хвостик. На нем были обрезанные джинсы, кожаные сандалии и майка, натянувшаяся на животе; на майке был изображен Жан-Люк Годар, под портретом цитата: «Кино есть правда со скоростью 24 кадра в секунду».