— Нет, я не такая. Вы заставили меня...

— О, прошу вас. Я вас ни к чему не принуждал. Вы сами выбрали меня — в точном соответствии со своими принципами, о которых вы мне рассказали. Едва ли вы мо жете назвать это изнасилованием. — И тут он рассмеялся еще веселее. — Если только вы не хотели, чтобы я вас изнасиловал. — Он приподнял бровь. — Так кто из нас извращеннее? Я, честно говоря, до сих пор не могу в себя прийти. Такое открытие!

— Я уж точно не извращенка!

— Вам это понравилось. Да признайтесь же себе ради Бога, вы в конце даже укусили меня в плечо. Вы...

Укусила его в плечо? Неужели? Нет, конечно, она не могла этого сделать. Эмма прикусила губу и покраснела. Она еще кое-что вспомнила. Она действительно это сделала. Такое бывало с ней раньше, она знала, что на это способна. Лицо ее пылало от стыда. О Боже, это чувство: как будто все сжимается и дрожит, этот трепет, такое всепоглощающее, такое редкое чувство... Только оно никогда не наступало так быстро, и, что еще хуже, оно еще не вполне испарилось. Она не знала, как называется то, что только что совершило ее тело. Но что-то еще осталось от того чувства, что-то неуловимое, как эхо. Это тепло, разлитое по животу, эта нега, приятная нега везде, но особенно в животе и между ногами.

— Я не кусала вас за плечо, — пробормотала она.

— Вот, — сказал он и приподнял бровь в выражении забавного недоумения и легкого раздражения. — Смотрите!

Эти мужчины, эти заносчивые существа! Как будто это его надо было сейчас успокаивать! Чего доброго, он сейчас начнет опять вытаскивать рубаху из штанов, расстегивать ее, показывать ей свои плечи.

— Не снимайте рубашку, — с сарказмом сказала она. — Все верно. Я вам позволила. Только не думайте, что я позволю вам это вновь. Даже не мечтайте. — Она с трудом верила в то, что это случилось. Через полчаса после знакомства, так сказать. С... — на этот раз ее действительно весьма обеспокоило это обстоятельство — со связанными за спиной руками. Так до какой степени она испорчена и развращена, если могла совершить такое? Это он виноват.

Да, все верно, но и она тоже, с глубоким презрением к себе подумала Эмма. Господи, ну разве ей не нравились смуглые красавцы? И разве Стюарт Эйсгарт не был одним из них? Он точно принадлежал к ее любимому типу: красивых и пренебрегающих нормами общественной морали. Шалопаев, плутов и негодников и белых ворон (черных овец — так лучше). Да уж, этот представитель правящего класса, столь сосредоточенно застегивающий сейчас ширинку, смог бы переплюнуть по части негодяйства чуть ли не всех ее знакомых.

Она встала очень медленно, боясь, что не удержится на ногах. О, ее тревога была напрасной. Она прекрасно себя чувствовала. Лучше, чем когда-либо. Это приятное тепло в животе не собиралось исчезать. И в то же время она почувствовала расслабленность, которую годами не испытывала. Обновленная, возрожденная к жизни. «Вероятно, это после того, как поняла, что бояться нечего», — заверила себя Эмма. Более вдумчиво подходить к этому вопросу она не хотела.

— Мы не станем делать этого больше, — повторила она. Он посмотрел на нее с особой пристальностью, она даже вынуждена была отвернуться.

— Жаль, — сказал он. — Вы не хотите об этом поговорить?

— Нет.

Она поймала его взгляд. Он справился с застежкой на брюках и быстро провел по ней рукой, словно чтобы удостовериться, что все в порядке.

— Как хотите, — ответил он безразлично и подбросил ей носком сапога ее сапог. — Одевайтесь. Так какой у нас план?

— Какой план?

— План, касающийся «денежного мешка».