Она была вежлива с Никосом, но держалась отстраненно, а он не знал, как поступить. Однажды она увидела его с одной из Норм, хорошенькой четырнадцатилетней Патрицией, которую завораживало искусство Никоса делать деньги. Мири и раньше не часто разговаривала с Кристиной, теперь она общалась с ней еще реже. Дэвида она больше не встречала. С Тони вела себя по-прежнему: он был ее товарищем по работе, другом, наперсником. Братом. Просто между ними появилась область, на которую не распространялось доверие.

Спустя две недели Мири возобновила просмотр программ с Земли, но только секс-каналов. Она убрала из программы замка на двери лаборатории все отпечатки, кроме собственного, и научилась эффективно мастурбировать дважды в день. Эта биохимическая реакция оказалась столь же гипертрофированной, как и все остальные. Она запрещала себе думать в эти моменты о Тони, и Тони никогда не спрашивал, почему ему больше нельзя входить в ее лабораторию без предупреждения. Он и так знал. Ведь он ее брат.

Усаживаясь на стул, указанный Дру, Лейша поймала себя на смешной мысли: "Жаль, что я не курю". Она помнила, как ее отец устраивал целый ритуал, закуривая сигарету. Роджер всегда говорил, что, затягиваясь, он расслабляется. Но даже тогда Лейша знала, что это неправда: он становился бодрее.

Чего ей хотелось сейчас: покоя или хлопот? Впрочем, с Дру ей не видать ни того, ни другого.

Он настоял, чтобы она была первым зрителем.

- Новая форма искусства, Лейша. - Упрямство появилось у него после нелегального эксперимента Эрика. Лейше стало страшно. Так вот что чувствует мать - страх, что ребенок не получит то, к чему лежит его душа. Что он потерпит неудачу, и тебе будет больнее, чем от своих собственных срывов. Как Алиса вынесла такое? Как справилась Стелла?

Но Роджер с самого начала был уверен, что его ребенок будет счастлив. "Сюрприз тебе, папа. Я кисну в пустыне уже двадцать лет, этакий Ахилл, чей Агамемнон сражался на ее собственной глупой войне, пока я растила сына, основным талантом которого были мелкие преступления". Да и никакой он не сын.

- Ты знаешь, что я равнодушна к искусству. Может быть, кто-нибудь другой...

- Я знаю. Потому и хочу, чтобы это была ты.

- Ладно. Давай начнем.

Это прозвучало гораздо равнодушнее, чем она хотела.

- Выключить свет, - произнес Дру. Комната, заполнившаяся за последние семь месяцев театральным реквизитом на полмиллиона долларов, погрузилась во тьму. Кресло Дру передвинулось. На потолке зажегся голографический проектор. Вокруг все исчезло. Только Дру парил в бархатной черноте стандартной нуль-проекции.

Он тихо заговорил. Лейша никогда раньше не замечала, что у него такой красивый голос. Потом до нее дошли слова. Поэзия. Дру - _Дру!_ - читал старое стихотворение о золотом дожде из листьев... Ей стало немного стыдно за Дру. Декламировать стихи под голографические иллюстрации было так по-детски... Сердце ее сжалось. Еще один неверный шаг, еще один провал...

Из темноты наплывали очертания.

Они были неопределенными, но она их узнала. Они проплывали над головой Дру, позади него, перед ним, даже сквозь него, а он принялся читать снова. То же самое стихотворение. Лейша никогда не увлекалась поэзией, но если бы даже и любила, ей было бы трудно сосредоточиться. Очертания полностью поглотили внимание; она силилась проникнуть взглядом сквозь Дру, тщетно пытаясь уследить за ним. Колеблющиеся силуэты снова появились из-за спины Дру, но уже другие. Она подалась вперед, чтобы понять, что это такое... она узнала их...

Дру начал в третий раз. "О чем горюешь, Маргарита, о золотом дожде из листьев..."

Контуры скользили, входя в ее сознание, и вдруг Дру исчез... Надо же запрограммировать такое... горе разбухло и заполнило ее. Роджер, ее отец, стоял в старой оранжерее, в доме на озере Мичиган. Он держал кремово-белый экзотический цветок с толстыми лепестками и яркой розовой серединкой.